Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Эпилог
Глава 19

Из глубин леса, словно два призрака, мчались на белой колеснице двое. Он и она. И он был в белом.

Этот цвет ассоциировался у меня с предательством и смертью. Этот цвет, как плевок во все, во что мы верили. По его же собственным словам, белый цвет — глаза покойника, а черный — плодородная земля.

Понимал ли он, что был тем самым покойником? Понимал ли, что в сердцах людей, которые считали его частью своей семьи, умерло доверие к нему?

Разочарование всегда следовало за мной по жизни. Я ломала себя, учила ничего не ожидать и не надеяться. Но это всегда было сильнее меня. Это всегда было чем-то большим, чем я сама. И каждый раз, каждый раз, когда надежда робким огоньком загоралась внутри, чудом выживая среди водопадов из соленых слез, разочарование всегда шло за ней попятам.

Я хотела верить, что это всего лишь странная извращенная игра. Хотела надеяться, что в итоге все образумится. Но двое призраков на своей белоснежной колеснице наступили мне на горло белым сапогом. Так, как он предрекал.

— Ублюдок.

Это было произнесено с самой чистой ненавистью, которая только могла существовать. С ненавистью, которая родилась у отца, что разочаровался в своем сыне. Он взращивал его, воспитывал, прививал свои идеалы, показывал будущее таким, каким его видел сам. Но сын вырос и принял другую сторону. Это ли не самое болезненное?

Во мне болела любовь. Любовь, которая вопреки всему еще была жива, но задыхалась, обжигая душу ядовитыми парами.

— Уж коли суждено мне сегодня погибнуть, то пускай последний мой вздох заберет твоя рука, — одними губами проговорила я.

А из леса за призраками потянулись численные верные белые псы. Бездушные болванчики, запрограммированные служить руке, что их кормит.

Я оглянулась по сторонам, чтобы найти в себе силы держаться на ногах. Сотни людей, на чьих лицах застыло напряжение и недоверие, стояли плечом к плечу. Мы ждали этих призраков, но не знали, какой из даров принесут они на наши земли: спасение или смерть.

План был, но он мне не нравился. Я не хотела сражаться против человека, который владел моим сердцем. Я не хотела вовсе сражаться. Хотелось просто найти конец и распутать этот узел, чтобы появилась возможность вдохнуть полной грудью, а не выхватывать короткие вздохи, словно это действо было чем-то запретным.

Хотелось все закончить, каким бы этот конец ни был.

Колесница приближалась. Это было ярчайшей демонстрацией величия и превосходства над глупыми нами. Не думаю, что они ехали на ней от самой Белой Империи. Белые механические лошади, что вспарывали землю тяжелыми копытами заставляли землю вибрировать. Почти идеальная тишина нарушалась только топотом железных копыт и сотнями ритмичных шагов. Тинаан хранил молчание. Потому что сказать было нечего. Все существовавшие слова, мысли и споры закончились еще позавчера. Остались лишь мы, они и туман, прячущий от нас завтрашний день.

Небо над океаном хмурилось, будто предчувствуя беду. Порывы ветра колыхали высокую траву и кроны столетних сосен. И выбивали прядки белых волос, которые на фоне белоснежной колесницы казались пожухлой соломой.

— Держись, девочка. Только держис-сь, — прошептала мне Люция в ухо с привычным ей затягиванием глухих согласных.

Я пыталась, правда пыталась, но была на грани.

Императорская повозка остановилась метрах в десяти от нас. Аргес вышел из нее и галантно подал руку Зорин. Вот оно — партнерство, которое у нас так и не случилось. Я была не под стать ему.

Зорин расправила плечи и приложила руку, облаченную в механическую перчатку, к горлу.

— Рада приветствовать вас, граждани Тинаана!

— Эта дрянь издевается? — злобно выплюнула Офелия.

— Мой визит давно был запланирован, но некоторые обстоятельства мешали мне осуществить вылазку раньше. Я понимаю вашу настороженность и некоторую предвзятость, но спешу вас заверить, что мы не хотим войны.

— Вы не хотите? А с каких пор этот щенок утратил голос? — яростно прорычал Бумфис.

Меня словно ножом пырнули. Аргес услышал, понял и принял. Лазурные глаза обратили свое внимание на человека, которого он когда-то считал отцом.

— Никто не хочет войны. Не вижу смысла повторять за Императором очевидные вещи, Бумфис. Мы пришли сюда не за этим.

— Не за этим? Выгнав людей из своих домов? Отобрав у них детей? Ради чего, скажи мне, ради чего все это?

— Ради общего блага всех нас. Лиарда найдена, и что бы ты не говорил, но она не твоя собственность.

— Да сохранит нас вселенная, — проговорила Люция с горечью в голосе. Это был второй раз, когда я видела слезы в ее глазах.

— Сэтнам прав. Конфликт рождается на месте недоговорок и недопонимания. Мне не нужны потери так же, как и вам. Но имейте в виду: если вы начнете активные боевые действия, то мне ничего не останется, кроме как уничтожить вас.

— Коза ободранная, чтоб ей провалиться на месте! — выругалась Дофа, добавив еще парочку непечатных слов. — Что она с ним сделала, Тайрина? Как ты это допустила? Она ему мозги промыла или ее юбка оказалась более привлекательной? Потому что я ничего не понимаю.

— Ее юбка была всегда более привлекательна, чем моя, — едва проговорила я, не отрывая своего взгляда от Аргеса.

Он не посмотрел на меня. Ни разу его взгляд не задержался на мне даже на секунду, хотя я стояла по левую руку от Бумфиса. Даже то тайное послание, что он мне передал, казалось пустышкой, ничего не значащей обманкой. Пустой надеждой. Снова.

— Я хочу построить лучший мир. Мир, в котором не будет больше недопонимания. Мир, в котором будут достойные правители

— А разваливающийся кусок дерьма, в который ты и твои приспешники превратили этот мир тебе не по душе? Не хочется строить то, что сама сломала? Сбегаешь, как малодушная девчонка?

Зорин прикрыла глаза и криво улыбнулась. Удар попал в цель. Казалось, что вся эта словесная перепалка существовала только для того, чтобы оттянуть время. Но это было бесполезным занятием. Мы проиграли.

— При всей присущей мне гордости, но я не могу приписать эти заслуги себе. К тому же я всего лишь унаследовала то, что ранее создал Тинай. А не ему ли вы тут все поклоняетесь?

— Смерть невинных людей, из которых были мои друзья лежит на твоих руках.

— Я не давала Венаре команды к убийству. У нее была одна задача, с которой она не справилась, — отмахнулась Зорин.

— Дети порой так разочаровывают, не находишь? — голос Люции пронесся над головами, подобно раскату грома.

Аргес отвел взгляд. Это был первый намек на то, что чувства, какими бы они ни были, еще не до конца умерли в нем.

— Как забавно. Вы мните из себя благоразумных людей, но все закидываете камнями Сэтнама. Он поступил, как мудрый правитель. Как правитель, который будет править Лирадой под белым флагом. Потому что белый — это цвет мира.

— Белый — это цвет глаз покойника.

Это вырвалось неожиданно. Голос дрогнул, не мог не дрогнуть. Но этот крик не достиг цели. Он все равно не посмотрел на меня, даже не вздрогнул.

— Довольно! Мы пришли сюда не за этим. Двери Лиарды всегда будут открыты для тех, кто присягнет на верность мне и Сэтнаму. Вы сами убедитесь в том, что Империя никогда не желала вам зла, в отличии от вас. Послушай себя! И кто тут враг народу? Я даю людям новый мир, мир, в котором они смогут быть счастливы, а слово «враг» навсегда сотрется из лексикона. А что делаешь ты? Обвиняешь меня во всех грехах этого мира? Обвиняешь Сэтнама в том, что он умнее и мудрее тебя? Не позорься на глазах своих же людей, — последнее Зорин проговорила с нескрываемым презрением, что заставило Бумфиса вспыхнуть.

Я зажмурилась, в очередной раз моля вселенную, чтобы ниспослала ему терпения. План у нас был один: ждать удобного случая и сражаться до самого конца, чего бы это не стоило.

— А помнишь, Аргес, как ты сам сокрушался оп поводу предательства Венары? Говорил, что мы пригрели на груди змею.

Аргес, хоть и пытался сделать вид, что не слышит, но Бумфис даже выступил на несколько шагов вперед. Я не видела его лица, но чувствовала всю ту ярость, что от него исходила. Все то отчаяние, которое мутировало в чистую злость.

— Так вот, ты хуже змеи. Ты обесчестил себя и юлишь перед ней, как гадюка под рогатиной. Ты мне мерзок.

Я закрыла лицо руками, изо всех сил пытаясь сдержать рыдания. Слезы катились по щекам, но я упорно пыталась их остановить.

Пожалуйста, пусть все это прекратится.

— Жалкое зрелище. В твоем возрасте давно пора научиться признавать собственные поражения.

Зорин больше не намеревалась разговаривать. Сообщив что-то Аргесу, она дала знак герэндам, и все понемногу начали смещаться в лес.

— Дай нам только команду, — сказал Фаир, подойдя ближе к Бумфису.

— Еще рано. Ждите, — бросил бывший альфа и уверенным шагом направился следом за повелителями.

Чего ждать? Где находится та точка, когда натянутые струны превратятся в вакханалию из убивающих друг друга людей? Как он поймет, что это именно та секунда?

Герэнды держали Бумфиса на расстоянии, но не препятствовали его продвижению. Ноги понесли меня следом, хоть все подсознание кричало о том, чтобы я оставалась на месте. А еще лучше спряталась, чтобы не видеть всего этого.

Он войдет в наше особое место с той, которая была лучше меня во всем. Это было выше моих сил. Я не хотела на это смотреть, но ноги сами несли меня вперед, прямо за Бумфисом, словно мы были связаны невидимой нитью. Я не могла потерять еще и его.

Кто-то схватил меня под руку, отчего сердце остановилось на целую бесконечную секунду.

— Ты не пойдешь в пещеру. Мы подождем снаружи, — сказала Люция, свободной рукой придерживая подол черной юбки.

— Мне так страшно, — одними губами проговорила я, пялясь исключительно себе под ноги.

— Мне тоже, милая. Очень страшно. И еще это дурное предчувствие. Змеиное чутье беснуется. Землю оросит кровью.

— Чьей?

Люция пождала губы, а янтарные глаза смотрели вслед Бумфису.

— Не знаю. Впервые у меня нет уверенности ни в чем.

Это было очень дурным знаком. Это было самым паршивым за сегодня. Точка невозврата стремительно неслась к своему пику. Вот-вот грянет шторм.

Знакомый обрыв открылся взгляду. Аргес спрыгнул с него, но Зорин сделала так же, как сделала я в свое время: села на край, свесив ноги и спрыгнула. В голове сразу нарисовался образ сильных рук, сжимающих мое тело в нескольких сантиметрах над землей. Только теперь они держали Зорин.

Мы же застыли на краю, отгороженные рядом герэндов. Люция, будто ни в чем не бывало, подобрала подол своей юбки и уселась на землю. На мой удивленный взгляд, она лишь махнула рукой.

— Почему бы не посидеть? Мне тоже страшно, но я понимаю, что своим страхом никак не повлияю на ситуацию. Нам нужно лишь ждать.

Я судорожно вздохнула и села рядом, умостившись на островок пушистого мха.

— Чего ждать, Люция? Почему всегда чего-то нужно ждать.

— Я не могу тебе ответить. Но мы поймем, когда момент настанет.

Бумфис стоял и смотрел в пропасть. Казалось, что он превратился в статую самого себя. Герэнды мешали хорошему обзору, но он все равно стоял прямо перед ними и смотрел немигающим взглядом, как незыблемый страж. В моей голове тикали фантомные часы, с каждым разом все громче и громче.

В лесу становилось темнее с каждой отсчитанной в голове секундой. Очередной порыв ветра заставил конечности похолодеть, а кожу покрыться мурашками.

Это был животный страх. Желудок сжался в тугой узел, а в висках грохотала кровь. Тихо. Было слишком тихо, шелестел только лес, словно нашептывал что-то зловещее. Люция начала напевать какую-то мелодию, постукивая ногой в такт. Мотивчик казался до боли знакомым, хоть я и не могла вспомнить.

Змеиная же королева будто вошла во вкус, и начала петь громко, не скрываясь от остальных. Глубокий бархатистый голос привлекал внимание. Даже Бумфис оторвался от созерцания пропасти и оглянулся на нее. Поддержав свою женщину в этой затее, он тоже начал подпевать, приближаясь к нам. Затем песню подхватила Дофа, чья громкость голоса привлекла всеобщее внимание. Герэнды наблюдали за этим равнодушно. И вот хор из десятков голосов пел эту песню, слов которых я не понимала, потому что это был древний язык. Но мелодия вызывала трепет.

И вдруг я вспомнила, почему мне это показалось знакомым. Эти ритмичные похлопывания по земле, замаскированные под песню. Умно, Люция, очень умно.

Точка невозврата почти достигла положенной позиции. Это ощущение витало в воздухе, его чувствовали все. Воображаемые часы тикали с громкостью раскатов грома. Внутренние чувства были натянуты до предела. Все прямо кричало, что сейчас случится неизбежное.

Из пещеры прозвучал взрыв, а затем женский голос, усиленный перчаткой, прокричал:

— В атаку! Убейте всех!

Я вскочила на ноги, как пружина и сжала руку в кулак, формируя сгусток плазмы. Но Бумфис и Фаир оказались быстрее. Несколько снарядов просвистели мимо меня. Угодили в цель только два, и стан врага уменьшился на двух герэндов.

Два океана смешались в бурлящем потоке из криков и выстрелов. Разобрать, где свой, а где чужой было несложно. Герэнды в своих белых фраках были в проигрыше. Я стреляла скорее наотмашь, чем на поражение, потому что адреналин в крови зашкаливал и сосредоточиться на цели было сложно. К тому же сражение повернуло в крайне странную сторону: герэнды сражались с герэндами.

— Какого… — удрученно проговорила я, предварительно спрятавшись за ствол ели. И вовремя — мимо со свистом пролетел сгусток плазмы.

Что-то задело мою ногу, отчего я подскочила на месте, прикрыв ладонью род, сдерживая крик. Огромная черная змея, отлично лавирующая между сотнями ног, ползла прямо к обрыву. У этого воина была особо важная задача: устранить матку этого улья.

Я совершенно не понимала, что происходит. Как Бумфис и остальные отличают, кого убивать, а кого нет?

Тряхнув головой, отогнала навязчивые мысли прицелилась. Легкая отдача и снаряд угодил прямо в спину герэнда, схватившего Офелию. Рядом послышался оглушительный треск. Я обернулась и обомлела: огромное дерево стремительно валилось прямо на меня.

Я не успела даже испугаться или хоть как-то среагировать, как что-то мощное врезалось мне в бок и отбросило в сторону. Придя в себя, я заметила незнакомца в красном плаще и в такого же цвета маске на лице. Он словно издевался над всеми, сделав из себя мишень. Было нечто мистическое в этом «красном» незнакомце — словно капля крови, он виртуозно вальсировал между вражескими рядами, выкашивая герэндов, как надоедливый пырей. Я с замиранием сердце следила за каждым взмахом сабли, и не могла не признать, что он владел ими так же искусно, как и Аргес. Опасные взмахи стальных перьев тускло поблескивали от вспышек плазмы, но всегда попадали в свою цель.

Странный незнакомец привлек к себе всеобщее внимание, но тинаанцы сориентировались быстрее. В рядах же противника творился хаос. Я не знала, кем был этот красный мститель, но мысленно молила вселенную, чтобы он был на нашей стороне, потому что очередной подставы я бы не выдержала.

Внутреннее чутье заставило сосредоточить все свое внимание на обрыве. За ним уже никто не следил, и если этот внезапный незнакомец продолжит удерживать все внимание на себе, то я смогу пробраться туда незамеченной.

Оббежав поваленное дерево, я спряталась за очередным стволом. Шуршащие под ногами змеи и свистящие над головой заряды затрудняли передвижение, но меня бы уже ничего не остановило от намеченной. Я сама не знала, зачем туда продираюсь сквозь кусты, рискуя получить несколько лишних отверстий в теле. Но я должна была. Даже если это будет последнее, что я сделаю.

Пригнувшись и вжав голову в плечи, я начала продвигаться к своей цели короткими перебежками. Адреналин подстегивал, и я была готова с разбега прыгнуть прямо с обрыва, что, само по себе было неразумно.

Но в миг я словно напоролась на невидимую стену: за край обрыва ухватилась рука, облаченная в белую перчатку. Затем вторая, облаченная в механическую перчатку. И спустя мгновение пред моими глазами предстал Аргес. Это был первый раз, когда мы столкнулись взглядом за столько времени.

Миг единения длился мучительно коротко. Я пыталась увидеть в его глазах ответы на все страшные вопросы, что меня терзали. Я пыталась больше не обманываться, но все равно отчаянно искала ту искру, которую видела в его глазах раньше. Аргес стоял напряженно, словно боролся сам с собой.

— Сэт…

Он прочел это по моим губам. Он понимал, что я так и не смогла его отпустить, хоть тогда ночью он со мной попрощался.

— Пожалуйста, — взмолилась я.

За выступ ухватилась еще одна рука. Но я боялась отвести взгляд или даже моргнуть, чтобы не потерять эту призрачную нить, которую, возможно, я сама себе придумала.

— Тайр Инн…

Я видела это. Услышала на интуитивном уровне. Что-то внутри екнуло, а потом рухнуло в обрыв. За спиной Аргеса появилась слегка потрепанная Зорин. И его лицо вмиг ожесточилось — на лбу вздулась вена, скулы заострились, а пальцы с остервенением отстегивали перчатку. Альфа наступал на меня, грозя раздавить под своими габаритами, и в этот раз угроза была реальной. Поневоле я попятилась, но по закону жанра споткнулась и упала, вспоров руку об острый сук. По коже заструилась горячая кровь, но боли я даже не почувствовала. Я ничего не чувствовала, кроме страха. Из-за него темнело в глазах, а вокруг кружили назойливые блестящие мушки.

И он сорвался с места. Я взвизгнула и рухнула на спину, крепко зажмурив глаза. Но на меня лишь посыпались сухие веточки и песок.

— Убить его! — заверещал кто-то.

Выждав для верности еще секунду, я открыла глаза, и резким выпадом перетекла в сидячее положение. Зорин придерживалась ствола ели и тяжело дышала. Ее трясущаяся рука указывала куда-то мне за спину. Поднявшись на ноги. Я охнула от острой резкой боли, но тут же затолкала неприятные ощущения подальше. Внутри кипящего сражения нет места для жалости к себе, даже у столь малодушного человека, как я.

Но когда я оглянулась, то вскрикнула против воли.

По лесу, чередуясь с деревьями, словно грибы после дождя, возвышались ледяные статуи в человеческий рост.

— Что за… — озвучила мои мысли Зорин.

Белый вихрь, что ворвался в самый эпицентр, сражался спиной к незнакомцу в красном плаще. У них сложился отличный тандем, которой никто не мог разорвать. Незнакомец перекинул Аргесу одну саблю, и теперь они были на равных. Ну почти, отличала их только одна небольшая деталь: рука Аргеса, покрытая коркой льда.

Та самая рука, которая превращала все в самый дорогой металл в Неоленде. Та самая рука, которой он отбился от банды отступников. Та самая рука, которая почти его убила. Люди умирают, когда в их сердце попадают посторонние предметы.

— Ты… ты гнусный мерзкий интриган! — прорычала Зорин, продвигаясь в самую гущу событий.

Она не видела меня. В этом было мое преимущество. Этим нужно было воспользоваться, иначе я никогда не прощу себе упущенной возможности.

— Я верила тебе… верила, как никому другому.

Она подобралась еще ближе, но внимание на нее обращали только герэнды, которые пытались случайно не задеть своего Императора, что подтвердило мою догадку об улье.

Зорин наставила на Аргеса перчатку. Меж стиснутых пальцев начал поблескивать сгусток плазмы. Моя спина в тот же миг покрылась холодным потом. Я не успевала ничего сделать. Стрелять с такого расстояния было опасно, потому что ненароком можно было попасть в кого-то.

— Ты умрешь за свою ложь! — прокричала она.

Это произошло молниеносно. Один из герэндов схватил Императора и отдерну ее руку в сторону. Заряд просвистел между деревьев, чудом не задев никого и подорвал ежевичный куст.

— Что ты делаешь, собачий ты потрох?! Я твой Император! Отпусти меня немедленно! — Завизжала Зорин, пытаясь вырваться из хватки. Но держащий ее герэнд пнул брыкающуюся девушку по ногам, и ее колени подогнулись.

Он держал ее за шею и волосы, абсолютно игнорируя десятки направленных на него сверкающих плазмой перчаток. И случилось то, чего я точно не ожидала: часть герэндов перенаправили свое оружие и взяли под прицел остальных белых воинов. Люди расступились, пропуская к полю боя очередного персонажа. Персонажа, которого я точно не ожидала увидеть.

— Здравствуй, дочка. Или же мне величать тебя Ваше Величество Император?

Иронично, что этот человек сам себя окрестил «врагом» — тем самым словом, которое Зорин пообещала искоренить из речи.

И Имперская выдержка дала трещину.

— Папа… — всхлипнула она.

Мужчина медленно подошел к ней, но не стал опускаться до ее уровня, предпочитая смотреть сверху.

— Любимое мое дитя. Мой свет, мои глаза и руки. Мое все. Что же с тобой стало? — горестно вопросил он.

— Папа… я… больна. Очень больна. Мне очень плохо, — судорожно отвечала Зорин.

Но Эним ее будто не слышал. Он и не пытался ее слушать. Он смотрел ей в глаза, но глядел сквозь них. Он видел человека, которого ненавидел и любил одновременно. Все безумцы страшны в своих идеях. А уж этот опасен и коварен, сомнений не было. Что-то должно было произойти. Что-то, что не предназначалось для тонких душевных организаций и расшатанных нервов. Что-то страшное, отчего мороз по коже. Нечто даже страшнее, чем само сражение с численными трупами, что валялись под кустами, как ненужный мусор.

— Что же ты наделала, любовь я, свет моей жизни. Почему ты предала меня, родного отца? Я растил тебя, учил тебя, воспитывал, кормил и любил. За что ты так со мной? Ты знала, всегда знала, как Империя жестоко обошлась со мной, но примкнула к стану врага. Сама стала моим врагом.

— Ты не понимаешь! У меня не было другого выбора!

Рука Энима мягко скользнула на лицо Зорин. Его губы задрожали, а из глаз брызнули слезы. Пальцы гладили лицо собственного ребенка, поправили растрепавшиеся в пылу схватки волосы. С такой нежностью могли это делать только люди, которые действительно любили. Он нагнулся и поцеловал ее в лоб.

— Ты травила моих людей своим ядом. Из-за тебя мне пришлось их убить. Убить молодую семью и оставить ребенка сиротой.

Я оторопела от возмущения. Помнится, что Мэнхен не был ему нужен даже в качестве прислуги. К чему весь этот фарс?

— Я… я не хотела всего этого. Я просто хочу убрать боль! — надрывно воскликнула Зорин.

Все в немом оцепенении наблюдали за этой сценой. Я даже не моргала от напряжения и, кажется, иногда забывала дышать. Эним дал герэнду (да и герэнду ли?) знак отойти. Его рука мягко скользнула в волосы дочери, а затем с силой дернула, заставляя подняться ее на ноги. Девушка вскрикнула от боли, но подчинилась и поднялась.

Они столкнулись лицом к лицу.

— Что ты делаешь? Мне больно! Помогите же мне! Кто-нибудь, на помощь! — воскликнула Зорин.

Несколько герэндов, которые рванулись исполнять требование Императора, были обезврежены в считанные мгновения, а численность ледяных фигур пополнилась на три статуи.

— Нет худшего наказания, чем породить монстра. Я сам виноват в этом. Ты виновата в этом. Все виноваты в этом.

Я не понимала того, что он говорил. Это было похоже на маниакальное помешательство. Эним будто имел третий глаз, который видел суть всего. Но суть была понятна только ему. Хотя, откуда мне знать? Возможно, именно то, что видел они было истинно верным. Если в каждой шутке есть доля правды, то почему в бреду не может быть доля истины?

— А помнишь, как я читал тебе сказки? Помнишь? Помнишь, как я восхищался твоими рисунками? Помнишь, как мы выращивали хризантемы в саду? Ты все это помнишь?

— Да! Да, я помню! Отпусти меня!

— А помнишь, как мне было плохо, когда я пытался считать? Помнишь, как потом я перестал читать тебе сказки и начал их придумывать?

— Помню!

— Помнишь, как тряслись мои руки, когда я держал чашку с лекарством? Помнишь, как она треснула в моих руках и ошпарила? А помнишь, как я перепутал удобрение с отравой для жуков и убил все цветы?

— Помню! Я все помню! Отпусти меня!

— Так почему ты не помнишь, как предала меня? Ты — худшее, что со мной случалось. Ты — мой свет в темноте, в которую меня бросили белые шакалы. Ты — зло, которое стало во главе. Ты — моя любимая дочь. И ничего в мире этого не именит.

— Ты болен! Отпусти меня немедленно! — кричала Зорин, пытаясь высвободиться, но все попытки были тщетны.

Глаза Энима были стеклянные. Его разум уже был не здесь. Возможно, он здесь никогда и не был, но даже те крохи благоразумия, что в нем были, испарились окончательно и безвозвратно.

Сверкнуло лезвие. Я лишь краем глаза уловила отблеск. Движение было почти незаметным.

— Папа… — хрипло произнесла Зорин.

Эним отпустил ее. И тело девушки тяжело опустилось на колени, а затем и вовсе повалилось на землю. Она не двигалась. Его рука была в крови Поднеся ладонь к лицу, отступник прикрыл глаза и разрыдался.

— Ты всегда была моей любимой дочерью. И ничто больше нас не разлучит. Даже ты сама, — выдавил он сквозь всхлипы.

У меня засосало под ложечкой, и даже глубоко, где-то в самом темном уголке моего подсознания появился маленький зародыш жалости к Эниму.

Снова сверкнуло лезвие. Колени отступника подогнулись, и он опустился за землю.

— Моя смерть не является причиной аннулирования договора, Бумфис. Я выполнил свою часть. Теперь твоя очередь.

Это было последнее, что он сказал. Два тела лежали рядом. И как бы не хотелось признавать, но они были ярким подтверждением того, что нет в этом мире абсолютных героев и злодеев. В каждом из нас уживаются две стороны. И в зависимости от обстоятельств, мы выпускаем наружу нужную сущность. Кто-то лучше овладел этим искусством, кто-то хуже.

Человек любил свою дочь, но дочь его предала. Он все равно любил ее, но ненавидел человека, которым она стала. Единственный выход, который он видел для них обоих — смерть.

Я оглянулась, ища взглядом знакомые лица. И каждый раз, как я находила одно такое лицо в толпе, с души падал один булыжник, а натянутые струны постепенно расслаблялись.

Битва окончена.

Поднявшись на ватные, изрядно дрожащие ноги, я заковыляла к Бумфису. Герэнды больше не предпринимали попыток вступить в схватку. Я была права на их счет: без своей матки они ни на что не способны.

— Вяжите их, — скомандовал Бумфис, деловито осматриваясь по сторонам.

С каждым шагом я чувствовала облегчение. Губы сами по себе растягивались в улыбке. Бумфис меня заметил и остановился. Синие глаза заискрились. Я почти дошла. Осталось всего лишь пару шагов, чтобы понять, что все закончилось. Лишь пара шагов к свободе, к облегчению. Пара шагов и все закончится.

— Сюда! Он не дышит!

Бумфис вмиг помрачнел и оглянулся на голос. Я проследила за его взглядом. Слишком рано я возрадовалась победе.

Моя любовь никогда не умрет. Переживет века, пройдет пустыни, переплывет океан. Моя любовь, нежная любовь вечно будет жить в лучах солнца, будет цвести в цветах. Она будет звучать в пении птиц и в журчании воды. Моя любовь сильнее шторма, выше смой высокой горы. Моя любовь вечна, как само время. Моя любовь никогда меня не оставит, потому что течет по венам, прорастает под кожей. Я никогда не смогу сказать прощай. Упадет небо и высохнет океан, моя любовь не умрет. Вскипит кровь и застонет в агонии земля — я не смогу сказать прощай.

Моя любовь умерла, замерзнув во льдах.

Белая кожа, пронзенная серо-синими венами, что осквернили прекрасное лицо. Всегда горящие лазурные глаза потухли, как угасает погребальный костер под утро.

Люди не живут, когда в сердце попадают посторонние предметы.

Аргес был мертв.

— У нас мало времени! Не стойте, как идиоты! Бегите к порталу! — прокричал незнакомец в красном плаще.

Мое тело не шевелилось. Оно само превратилось в ледяную статую. Сейчас я понимала Энима. Иногда смерть — единственный путь к свободе. Я стояла, но мой разум уже сиганул в пропасть. Острые скалы приближались стремительно. Все почти так же, как в легенде про эдельвейс, только не так красиво, не так романтично.

Реальность была уродливой.

Незнакомец подхватил тело Аргеса, и с его головы свалился капюшон, являя на всеобщее обозрение длинные молочно-белые волосы, заплетенные в косу.

— Даерина?! — опешил Бумфис.

— Нет времени! Его нужно отнести в портал! Времени нет!

На этих словах она понесла тело в сторону обрыва. А я продолжала смотреть, как его голова безжизненно болтается от каждого ее шага, а мертвые глаза будто пронизывают меня. Ему не стоило надевать белый фрак. Белый — цвет смерти, цвет глаз покойника.

За ними тянулась дорожка смерти. Будто загипнотизированная, я следовала по ней. Шаг за шагом, будто наступая на ржавые лезвия, я несла свое тело к пропасти. Чьи-то руки обвились вокруг меня, чей-то голос что-то кричал, будто пытался что-то донести. Кто-то тащил меня вглубь леса, подальше от пропасти.

— Я должна, ты не понимаешь… он ведь ждет меня там, внизу.

Не знаю, проговорила ли я это вслух, или же только мысленно, но схватившего меня человека это не переубедило. Этот человек был зол, как раненый зверь. Он ревел и что-то кричал про какой-то экран. Наверное, он тоже кого-то потерял. Все кого-то теряют. Наверное, во мне был установлен лимит на потери. С последней я потеряла себя. Больше терять было нечего.

Меня бросили на землю, как ненужную вещь, продолжая что-то яростно кричать. Но я не видела и не слышала. Меня больше не было. Будто никогда и не существовало.

А что, если всего этого нет, и я просто сплю? Или лежу дома с горячкой из-за воспаления легких, потому что искупнулась в ледяном озере на спор?

— Где этот сучий экран? Она должна была его взять с собой!

— Анаит, ты слышишь меня?

Кажется, меня так зовут. А кого это «меня»? Кто я? И что это за голос? Такой бархатный и вязкий, словно само спокойствие говорило этим голосом. Словно в этом голосе таилась мудрость сотен долгожителей.

— Нашел! Люция, приведи ее в чувство!

— Девочка моя, бедная девочка. Ты сломалась, так что прости меня за это.

Резкая острая боль во всю щеку отдала звоном в голове и гулом в ушах. В глазах появилась противная рябь, в тело напоминало одну большую рану. Из глотки вырвался стон.

— Давай, девочка, приходи в себя. Ты можешь. Ты все можешь. Не отдавайся темноте, она погубит тебя.

Пускай губит. Она теплая и мягкая. Она укутывает меня в свой саван, прячет от уродливого мира. Она дарит забвение.

Очередная вспышка боли вырвала из меня ругательство. Назойливая рябь постепенно проходила, и размазанное темное пятно, которое я считала самой тьмой приобретало очертания. У тьмы были янтарные глаза с вертикальными зрачками.

— Я почти закончил, — выпалил Бумфис, сосредотачивая свое внимание на квадратном предмете.

— Тайр Инн. Ты ведь не зря носишь это имя. Ты помнишь, что оно значит?

— Луч ведущий, — едва ворочая языком, произнесла я. Голова кружилась, а во рту пересохло.

— Ты ведешь остальных, так выведи и себя.

— Мне больше некого вести. Темнота выиграла. Я бесполезна.

— Это оно… это оно!

Люция оглянулась на Бумфиса. Он, словно одержимый, всматривался в кусок стекла. По его лицу струились капли пота и терялись в зарослях бороды. Бывший альфа напряженно что-то выискивал, поворачивая экран под разными ракурсами и направляя в разные стороны, пока не нашел то, что искал.

— Это они… — выдохнул он взволнованно.

— Дай ей. Ей это нужнее.

Бывший глава присел напротив и посмотрел на меня внимательным взглядом. В нем читалось все: и страх, и боль, и отчаяние. И надежда. В синих глазах была надежда. Мне хотелось что-то ему сказать, но сил абсолютно не было, а язык превратился в кусок наждачной бумаги.

— Смотри, — сказал он и протянул мне приспособление.

Мой взгляд бездумно скользил по рамке, пока не заметил нечто. Две фигуры — одна в белом, а другая в красном. Пурпурный песок и розовые волны, что омывали тело лежащего, пробудили внутри давно забытые воспоминания.

— Это ведь…

— Седьмая плотность. Это Лиарда. Смотри внимательней. Он там, Анаит.

Аргес. Даже мысленно произносить это было больно.

Я прикипела взглядом к экрану. К тому самому, который Зорин показывала Аргесу в Империи. Сомнений не было. Тягучее марево исчезло, отрезвив разум. Но чувства начинали вытекать через край. Я поняла. Что снова плачу только тогда, когда с подбородка слетела капля и разбилась об экран.

— Пожалуйста…

Даерина держала его за руку и смотрела куда-то вдаль. Он не двигался и не подавал признаков жизни.

— Прошу… пожалуйста…

Из пурпурного леса вышли двое. Мужчина и женщина. Кажется, я видела их раньше.

— Тинай… и Су, — с неким трепетом в голосе проговорила Люция.

Даерина что-то кричала им, но услышать этого было нельзя. А как же хотелось! Я бы все отдала, чтобы сейчас оказаться там, с ними. Чтобы держать его за руку, даже если она будет холодна, как лед.

Тинай подбежал к Аргесу и опустился около него на колени. Выудив какой-то пузырек из кармана, ученый вытащил пробку зубами. Свободной рукой приоткрыл Аргесу рот и влил содержимое этого пузырька.

— Прошу, — одними губами проговорила я.

Тянулись томительные мгновения. Жизнь во мне рождалась и погибала сотни раз за это время. Казалось, что еще один миг, и я взорвусь, рассыпавшись на миллиарды частиц. Слезы струились ручьями, плакала Люция, плакал Бумфис, но мы, словно загипнотизированные смотрели на безжизненное тело Аргеса.

Моя любовь пройдет сквозь века. Сквозь пространство и время. Моя любовь будет жить во мне до последнего дыхания, которое толь ты и сможешь у меня забрать. Я никогда не смогу сказать прощай.

Его тело содрогнулось, будто в агонии. Мышцы натянулись, почти прорывая кожу. А потом он обмяк, снова повалившись на песок.

Веки Аргеса дрогнули.

Пронзительный взгляд ученого заставил зашевелиться волосы на затылке. Этот человек смотрел на нас сквозь пространство и время, сквозь вселенные и миры. Он смотрел на нас, только чтобы передать беззвучное: «Он жив».

© Илона Соул,
книга «Время уродов | Книга 2».
Комментарии