Глава 1. Крепость антов
Глава 1. Крепость антов


Глава 1. Крепость антов

Накатанная телегами дорога тянулась мимо сосен. Лазоревые излучины с лесистыми поймами вились лентами до самого окоёма. Вдалеке русло раздваивалось, и серебряные воды терялись где-то за чертой видимости.

Месяц весны был на исходе и дни становились ощутимо жарче. Трудно дышалось из-за тягучего влажного воздуха, насыщенного ароматом хвои и папоротника. Лошадь то и дело сбивалась с дороги и ныряла в заросли елей, чтобы смахнуть комаров. От росы рубаха моя быстро стала мокрой и липла к телу. Здешние места я знал хорошо. Тропа скоро приведёт к самому людному поселению во всей округе.

Вот и прошёл срок моей службы. Долго же длились эти семь лет, долго и тяжело. Ждёт ли меня родня?

Дремучий лес сменился молодняком. Сосны редели, а река забирала круто вправо. Когда дорога легла между вспаханными полями и зелёными лугами, я погнал каурую машистой рысью, с ветерком пролетая курганы и россыпь землянок.

Вскоре показались серые бревенчатые стены городища. Ветер приносил звенящий стук из кузни. У околицы я спешился, снял пояс с мечом, повесил на переднюю луку. Потом стянул кожаные сапоги и, связав их верёвками, закинул на седло. Тронув кобылку с места, повёл её за собой, приминая ступнями прохладную траву. Мать-земля мгновенно вобрала всю мою усталость.

Путников встречало капище. Высокий Бог Перун-громовержец возвышался у дороги и хранил путь к скиту . Бог будто спрашивал: «С добром или тёмными помыслами явился? Если со злом — поворачивай назад»

Вступив в полосу тени, я поклонился в знак уважения и поднял взгляд, но тут же опустил, вслушиваясь — тишина и никакого ответа: не слышно ни шелеста листвы, ни щебетания птиц, ни звона молота, раскатавшегося по окрестностям всего мгновение назад. Тягостное волнение окутало меня:

— Значит, не пускаешь?

У меня оставалась только давно потеплевшая вода, поэтому в дар Перуну преподнести было нечего. Что ж, придётся отдать руду — бог весть какое лихо меня настигнет, не успей я переступить охраняемую высшими силами границу, ещё примут за нежить какую, так пусть прольётся моя горячая кровь. Солнце блеснуло из-за чура , ослепило. Лошадь испуганно дёрнулась. Больше не раздумывая, я снял с пояса кожаный чехол, вышитый серебряной нитью, и извлёк из него нож. Дорогой для меня подарок от Бажана.

Подставив ладонь под лезвие, я замер, когда случайно поймал в отражении свой растерянный взгляд. Разве таким я должен прийти на родные земли и смотреть в глаза отцу? Провёл пальцами по холодному железу, в голову хлынули воспоминания. Долго же меня истязал Лют, до сих пор помню. А сколько ночей я провёл в задымлённом погребе? На языке я ощутил горький вкус смога. Меня замутило, будто удушье пришло сейчас. А ведь так случалось каждый раз, когда я брал оружие в руки. Полоснув лезвием ладонь, я вытянул руку и мазнул по дереву, оставляя на чуре бурый след. Вложив нож в чехол и вернув его на пояс, я с чистой совестью посмотрел на громовержца. Отступил и продолжил свой путь, ускорив шаг, спеша покинуть капище. В груди заворочалась тревога. До последнего казалось, что в спину мне пристально кто-то смотрит.

Русло реки с восточной стороны изгибалось и примыкало к пологому песчаному берегу, на котором возвышалась на три сажени крепостная стена. Внизу, вдоль берега плотно громоздились застройки ремесленников и древняя мельница. Потянуло запахом рыбы и камыша, а на языке оставался знакомый терпкий вкус выделанной кожи. Ближе к городу волнение усилилось — скоро свижусь с родичами. Пройдя сквозь главные ворота, я попал на вымощенную цельными бревнами улицу, застроенную хороминами с коньками на покровах. Воспоминания о юности хлынули на меня потоком. На дорогу высыпали подлетки и проводили меня до самых Речных ворот. А когда я обернулся на шёпот, раскатились, отскакивая кто куда, как упавший горох. Чернобородые плотники, трудившиеся у старого колодца, завидев меня, прервали работу — крепко сжимая топоры, они настороженно смотрели мне в след.

Встречающиеся жилища становились выше. Чаще появлялись постоялые дворы, и скоро передо мной оказались Братские ворота. Я замедлил шаг, рассматривая надвратную башню, которую теперь украшали щиты и копья аваров . Отцовская добыча ослепительно переливалась в лучах солнца медью и серебром. Привратник не торопился встречать чужака и ожидание затягивалось. Голову пекло. Солнечный жар сушил деревянные плахи мостовой, играл бликами на воде. Томясь от жажды, я допил последнюю воду, но этого было мало. Наконец раздался грохот, и мне навстречу вышел низколобый ратник с медной курчавой бородкой. Блёклый взгляд лениво окинул меня с ног до головы.

Я ухмыльнулся, поздно поняв, что он вознамерился прогнать меня.

— Чего надо?

— Я к князю Властимиру.

— Ишь ты, какой прыткий! Пошёл отсюда! — страж подался вперёд и угрожающе взмахнул древком, едва не зацепив мою грудь. И без того пугливая кобылка дёрнулась, и поводья больно врезались в руку.

— Ещё одно движение и копьё окажется между твоих глаз, — я хотел сплюнуть, но во рту давно пересохло. Никогда не опускался до угроз, но я слишком вымотался, чтобы иметь силы спорить с привратником.

Он презрительно сощурился, но промолчал, зажимая ругательства за зубами. По-видимому, такого ответа стражник не ожидал получить, и оглядел меня с более пристальным вниманием.

— Не вынуждай меня долго ждать, я целых три месяца пробыл в пути и очень устал, вдобавок ко всему вода у меня закончилась, а на улице жара и я хочу пить.

Стражник поиграл желваками, в глазах мелькнуло сомнение, решал — пускать или нет. К его счастью на шум из-за ворот показался юноша.

— Что тут, Отакар? Почему не пускаешь? — спросил он, выходя к мосту.

— Да вот, князя Властимира просит.

— Если просит, чего же не пускаешь?

После некоторого молчания, Отакар ответил:

— Так ведь пришлый.

— Открывай, — требовательно велел юноша.

Ворота скрипнули и широко распахнулись.

Слава Богам! Сегодня по-божески попарюсь в бане и отосплюсь. Дёрнув за собой кобылку, я прошёл к воротам и, оказавшись перед своим спасителем, погрузился в смятение, но это продлилось недолго, сердце вдруг подпрыгнуло от радости, быстрее, чем я узнал Хорти — двоюродного брата, как две капли воды похожего на отца. Он же в ответ внимательно осмотрел меня, и карие глаза просияли.

— Данислав, — выдохнул он и бросился в крепкие объятия.

По дороге братец говорил о том, что всё готово, и они давно ждут, говорил о каком-то пире, но я почти не слушал и крутил головой, вдыхая запах хлеба и древесины. Голова кружилась, и всё больше пробуждались воспоминания. Крыши и вежи устремлялись к небу, хотя теперь казались и не такими высокими, как было раньше. Соединялись они крытыми переходами и длинными лестницами, по которым сновали хозяева. Всё как и прежде, и сердце наполнилось тоской и неуместным сожалением. Здесь я был рождён и жил до тринадцати лет. Скит навсегда останется частью меня. Чем ближе я подходил к воротам, тем глуше становилась тоска.

На переднем дворе белёсый мальчишка-конюх забрал у меня кобылицу. Я повернулся к высоченной храмине, которая имела два крыльца-прируба и башни-вежи. Хозяева этого терема кровные братья Родомир и Властимир. И я не мог поверить в то, что вернулся сюда и вот-вот окажусь в кругу родни. В горле встал ком.

Братец подтолкнул меня вперёд, а сам заторопился в хозяйский двор. Оказавшись на лестничном пролёте, я с замиранием сердца вообразил предстоящую встречу с отцом. И встряхнулся — он должен меня видеть собранным. Толкнув тяжёлую дверь, я вошёл. Сумрак, царивший в сенях, на мгновение обездвижил — после яркого солнца ничего невозможно было рассмотреть, но я хорошо знал ход в терем и вслепую зашагал по лестнице на верхнее жильё. Привыкнув к полумраку, в сумрачной клети я разглядел дверь. Она была в два раза шире уличной, со сводчатой притолокой. Лестница вела ещё выше, туда, где находились светёлки. Наверх идти мне нет надобности и свернув влево, я шагнул через порог, и оказался в просторной горнице с двумя низкими волоковыми оконцами, а между ними большое квадратное, которое в народе называли красным. Родные стены встретили меня безмолвием и покоем. Расправив плечи и сбросив оцепенение, я осмотрелся. Хотя на улице был ясный день, внутри — темно. И я вспомнил, что когда садилось солнце, тень от святилища накрывала терем, разгоняя по углам бархатисто-пудровый полумрак. Несмотря на то, что на дворе была жара, в стенах сохранялась прохлада. Пахло воском, дымом и чернилами. Было так тихо, что я слышал собственное дыхание и участившееся сердцебиение. Я прошёл мимо печи, мимо длинного стола к самому углу, где на полке-божнице тлел белый язычок пламени. Этот огонь никогда не гасили. Он теперь горел, освещая небольших чуров — родных Богов — и вышитый красной нитью рушник. А под полкой, легонько покачивалась пустая деревянная люлька. Значит, что-то всё же изменилось…

Тихий шорох позади заставил меня обернуться. На пороге стоял русоволосый статный и плечистый муж, занимающий едва ли не весь дверной проём. Какое-то время мы безмолвно смотрели друг на друга, в последний миг глаза отца вспыхнули радостью.

— Сын… — шевельнулись его губы, — истинно ты... Вернулся.

***

За узким окошком медленно светало. Я давно проснулся и думал о вчерашнем дне. Вместо того чтобы порадоваться встрече с отцом да обняться с ним, я весь пир смотрел на него волком. И зачем я так с ним? За то, что он отдал меня в другие земли, к чужому народу. Ну, так это была не его воля! Умом я понимал, но сердце таило детскую обиду, ему не прикажешь. И пускай много лет прошло, так не забылось ничего.

Из открытого окна повеяло свежей прохладой, и на меня медленно накатывал ледяной поток тревоги. Я набрал полную грудь воздуха и протяжно выдохнул. Переливчатое воркование птиц вскоре заглушило волнение, как и пламя прогоревшего костра оно стихло совсем. Тёплые лучи солнца добрались до полати, загоняя в щели, поглубже в тень ночных духов. Оторвав взгляд от угла, где поблёскивала тонкая паутинка, я повернулся на бок, и подступившая было тошнота, быстро сошла. Во рту пересохло, в голове шумело. Но, несмотря на недомогание, славно же вчера попировал! Воспоминания о минувшем застолье, устроенном родными в честь моего возвращения, плавали в тумане, и я, как ни пытался, не смог вспомнить его завершения. У склавинов, среди которых я прожил семь лет, пиры гремели часто и к ним я привыкший. Но и у отца празднования были не тише — буйные да весёлые. Однако, дорога была долгой и всё же три месяца пути дали о себе знать. Они стали виной тому, что сейчас голова отяжелела свинцом и трезвонила. Утомился с дороги, разморило уставшее тело и дух, да так, что и не помнил, как оказался в светёлке.

Жажда стала острее, настолько, что было невыносимо её терпеть. Приподнявшись на локтях, я закрыл глаза, чтобы остановить головокружение, обождав, когда лихая круговерть затихнет, оглядел стены залитые светом. На полке стояла только бадья для умывания, а кадки с питьём к великому разочарованию, не оказалось. Откинувшись на перину, я тяжело выдохнул: придётся спускаться в горницу. Не очень-то хочется... Облизав пересохшие губы, решительно сбросил с себя войлок и поднялся. Покрутив головой в поисках рубахи, понял, что накинуть на голый торс оказалось нечего — на сундуке лежал только меч. Я направился к двери, на ходу поправляя порты. Но стоило мне шагнуть за порог в сумрак, как в грудь ткнулось что-то твёрдое и холодное, раздался короткий вскрик, а вместе с ним меня обдало ледяной водой, от чего перехватило дыхание. За миг, до того, как тяжёлая скудель полетела вниз, я подался вперёд, вовремя поймав глиняную тару, которая едва не разбилась вдребезги. А когда поднял голову, столкнулся с испуганными глазами юной девицы.

Вот так встреча! Неужто Боги решила наградить меня? Передо мной стояла та самая красавица, что вечером помогала Беляне — жене отца. Зелёные глаза и медного цвета волосы не оставили спокойным сердце на минувшем пиру.

Справившись с удивлением, я наблюдал, как тёмные пятна расползались на её льняном платье, а через тонкое полотно начали проступать затвердевшие соски небольших грудей. Жар мгновенно хлынул от головы к низу живота. Девица, проследив за моим взглядом, опустила голову и, посмотрев ровно туда, куда был устремлён мой пристальный взгляд, она сей же миг вспыхнула и закрылась руками. Не проронив ни слова, гостья отступила в темноту и ринулась вниз по лестнице так прытко, что напомнила мне куницу — гибкую, быструю и ловкую. Руки замёрзли от холодной глиняной тары. Благо не всё выплеснулось.

Вернувшись в светёлку, я отёр грудь мягким рушником, жадно приложился к горлышку крынки. Холодная вода свела зубы, и челюсть заломило, водица потекла ручейком по подбородку и капелькой скатилась к животу. Но её осталось не так уж и много, чтобы утолить жажду, зато хватило, чтобы охладить пыл. Утерев подбородок, я поставил скудель на стол и рухнул обратно в перину, правда распластать руки птицей не получилось, полать была слишком узкой и неудобной. Я блаженно прикрыл глаза, всё ещё видя перед собой гостью. А ведь позаботилась и воды принесла. Теперь, наверное, станет избегать. Беспокойные мысли покоя не давали покоя и лежать пластом вскоре наскучило, пора бы и делом заняться. Пойти лучше на хозяйство посмотреть, отец-то наверное уже трудится спозаранок. Да и радужное светило призывало выйти на улицу. Но всё-таки меня не покидала одна мысль — как же я вчера сюда попал?

Я наконец-то начал припоминать пир, но лучше бы не делал этого. Вчера меня обуяла ревность к Хорти. Хорти, мой брат. Как я мог испытывать зависть к нему? С новой силой прожгла осиным жалом совесть. Однако мысли вернули меня в полузабытое детство. Я помнил карие большие глаза Хорти, задорную улыбку, копну волнистых каштановых волос. Слегка тощеватый отрок с острым носом и узкими плечами, не знавший устали ног, открытый, горячий и жизнелюбивый. А вчера сидел передо мной осанистый, статный, сдержанный и серьезный юноша. Глаза его были черны и спокойны, как омуты, угас в них тот задорный огонёк. Другие помыслы теперь у брата. Знать, видел он по-особенному, не так, как раньше, и не так, как другие. Зрел в самое дно, шатая глубинные камни, выискивая тёмные стороны, то, что сокрыто от других, то, что обычно люди прячут за душой. Так мог смотреть только волхв, видящий чужие судьбы, ведающий миры иные, и знающий духов разных с силой большой. От его проницательного взгляда по спине гулял зимний ветер. Что так изменило его? Спросить бы, да язык не поворачивался, неловкая чуждость теперь встала между нами. Да и зачем спрашивать? Всё равно уеду скоро, а жизнь в ските пойдёт своим чередом: мирно и спокойно, и никто не вспомнит блудного сына, однажды вернувшегося в родные земли. Одно помнил хорошо — на пиру я чувствовал себя чужаком. И чтобы заняться чем-то, кроме как пригубливать крепкого питья и переживать скорбь по ушедшем временам, я не сводил глаз с девицы. Её я рассматривал с пристальным вниманием. Она дурманила медовым запахом, соблазняла округлыми бёдрами, гибким станом, горячо шептала на ухо бесстыдные слова... По телу разлилась горячая волна вожделения, неудержимого до бессилия. Я открыл глаза, вдыхая и выдыхая часто и глубоко. Призывно тянуло низ живота. То ли сон это, то ли в самом деле было?

Оставаться взаперти стало невмоготу. Я поднялся и замер, тут-то меня окатил страх — я не нашёл не только одежды, но и моих вещей. Я невольно подхватил тяжёлый меч и стиснул в ладонях, так что побелели костяшки. Беспокойство нарастало как снежный ком. Где нож и пояс!?

Вот проклятье! Бросив меч на стол, я откинул крышку сундука, но он оказался пустым. Куда всё делось? Беспокойство загремело внутри — не мог же я всё потерять, да и где? И тут же, не мешкая, кинулся к порогу, рывком распахнул дверь, с той же резкостью, с какой выдёргиваю меч из ножен. Зеленоглазая девица вздрогнула, напугавшись то ли моего буйного вида, то ли внезапного столкновения.

— Что же ты, так и будешь караулить у двери, постучалась бы, — сказал я с укором.

Девица промолчала, только растерянно хлопнула ресницами. Я кожей чувствовал, как забилось малой птахой её сердечко и окончательно смягчился. А негодование испарилось и, позабыв о своём намерении — отыскать вещи, раскрыл дверь шире:

— Заходи, раз пришла, — велел я и добавил, — не бойся. Не зверюга же, не укушу.

Перемявшись с ноги на ногу, девица шагнула через порог, плавно прошла к сундуку, обдав меня свежим запахом чистого белья и сладким ароматом цветущей яблони. Девица краем глаза стерегла меня — на почтительном ли расстоянии или приуменьшаю чего не доброго. И только теперь я заметил, что гостья была переодета в сухое платье, а в руке у неё тяжёлая корзина с вещами. Поставив её на сундук, она начала неспешно выкладывать одежду. Ростом маленькая, так бы и принял за подлетка, но округлый стан, груди в обхват ладоней говорили о том, что девица была возраста на выданье да и косища вон, какая — толщиной с кулак, до самых лодыжек, и чтобы вырастить её много лет потребуется. Такие мысли были некстати, и подумай я ещё о чём-то откровенном, стоять нагим в одних портах было бы уже неудобно. И чтобы не смутить её, я присел на край стола и поинтересовался:

— Зачем же всё забрала?

— Хозяйка почистить велела. А остальное? Так ты сам в бане оставил.

— Вот как?

Она хмыкнула и обернулась, в глазах её блеснула хитринка. Проверить да поспрашивать бы — обнимались ли на шумном пире или это тяжёлый хмельной сон сыграл со мной злую шутку, но я вдруг вспомнил об отце.

— А где Властимир?

— Батюшка? На дворе его не встретила… может на берегу с корабельщиками, —слегка пожала плечом она.

— Как батюшка?

Хотя стояла девица спиной, я нутром почувствовал, как она улыбается. Решила, значит посмеяться надо мной? Она обернулась, улыбка и впрямь играла, только не на губах, а в глазах, но стыдливо уронив взгляд, девица отвернулась, продолжая извлекать из корзины вещи, ответила, уже не поворачиваясь:

— Он мне как родной... Пригрел под своей кровлей, уже пять зим у него живу.

Я ухмыльнулся.

— И как же зовут тебя?

— Зовут? — переспросила девица и повернулась уже с опустевшей корзиной в руках. — Елью, — сказала она, собираясь уходить. Не отпускать же её не прояснив, что же вчера со мной случилось.

— Чья же будешь? — спросил я, намереваясь немного запутать её и задержать.

— Я… — Ель растеряно захлопала ресницами, напряжённо посмотрела на дверь, но сглотнув, осталась стоять на месте и ответила вскользь:

— В хозяйстве Беляне помогаю.

Покинув своё место, я оказался так близко, что смог погладить её щёку, стараясь не привести в смущение как тогда, на пороге. Тёплая волна прошла от ладони к плечу и груди, разливая по животу знакомое томление. Ель затаилась, я осторожно погладил шею, чтобы она смогла привыкнуть к моей ласке. С языка же, будто нарочно сорвались, совсем неуместные слова.

— Знаешь, у склавинов есть обычай... — вкрадчиво начал я, поздно прикусывая язык.

— Какой? — заинтересовалась Ель, принуждая договорить, но если просит, значит нужно ответить.

Я прошёл к порогу и толкнул дверь — теперь не убежит. Приблизившись к Ели, я обнял её за талию и потеснил к стене, рядом с сундуком.

— Если девица сама приходит к юноше, она хочет его видеть, — заговорил приглушённо я. — А если она приходит дважды, то хочет делить с ним постель.

Ель вздрогнула, но не дёрнулась бежать прочь. На самом деле, если девка приходит единожды, то уже остаётся надолго.

— Это так? Ты хочешь… этого? — спросил я, склоняясь к губам, так близко, что выдыхаемый воздух горячей волной прокатился по щекам. Кожа её пахла медово-сладко, и от этого аромата пошла кругом голова. Ель растерянно отвернула лицо, так и не ответив. Тогда, я прижался губами к порозовевшей ямочке на щеке. Потеряв ум, я стал жадно целовать её шею, плечи, грудь, не в силах остановиться, слишком большим оказалось желание. Ель обмякла. Её руки, несмело обхватили меня, робко погладили спину, отзываясь на ласку, и эта скромная неловкость вызвала ещё большее возбуждение. Я закинул подол платья и исподнюю рубаху, по-видимому, одетую совсем недавно, и тёплые бёдра Ели мягко качнулись, прижимаясь ко мне. Дыхание стало порывистым, а ум безнадёжно срываться в сладостную кисельную вязь. Но руки Ели вдруг бессильно соскользнули с моей спины. Она напряглась. Не обнимала, но и не убегала. Когда же Ель подняла голову, я увидел её отрешённый взгляд, который привёл меня в недоумение. Не душегуб какой, чтоб насильно её… Выпустив девицу и уняв дыхание, я наклонился и поднял с пола пустую корзину, вложил в её руки.

— Иди. Хозяйка тебя ждет, наверное, — проговорил я отдаляясь. Ель подняла на меня глаза, полные огорчения.

Только приехал, а уже начал обхаживать дворовых девок — укорил я себя. Не хватало мне ещё неприятностей от того, кого она называет своим батюшкой. От таких соображений желание угасло. Ель встрепенулась, торопливо огладила подол платья и бросилась к порогу, дёрнув дверь, выбежала. Закрыв за ней дверь, я прошёл к сундуку.

Брошенный на стол меч я переставил в угол. Прогнав из головы дурманное наваждение, оглядел одежду и неспешно начал разбирать вещи. Поверх лежали браслеты. Я задумчиво покрутил широкие медные обручи с выкованным узором по ободам, и вспомнил тот миг, когда склавинский князь Ардагаст снял их со своих рук и вручил мне за преданную службу. Я горько усмехнулся: при Ардагасте я носил браслеты не снимая, показывая своё уважение к нему. Но что мне с ними делать здесь, в ските? Перед кем носить? Перед отцом, старейшинами, антским народом? Чтобы они видели мою важность и высокое положение? Меньше всего хотелось этого. Пусть лежат тут. Излишнее внимание я не переносил. Теперь, отслужив положенный срок, я могу со спокойной душой снять их и больше никогда не надевать. Внезапно я ощутил свободу, настоящую… Да, я выполнил свой долг перед Ардагастом и отцом. Осталось ещё одно важное дело — выполнить поручение Бажана. Я выдохнул и бросил обручи в сундук. Браслеты с бряцаньем упали на дно.

Взгляд выхватил из вороха одежды матушкин нитяной пояс. Это всё, что осталось в память о ней, пояс был мне дороже всего. Я погладил обережную вышивку со сложным узором. Свернув его, оставил на столе. Но мысли почему-то завертелись вокруг отца. Властимир не изменился — по-прежнему могуч, высок и статен, но теперь я смотрел на него не как раньше — снизу вверх, а прямо. Глаза отца посуровели, заострились скулы, и когда он хмурился, между бровей залегала глубокая морщина. Его хмурый взгляд посмирнел, а былая огненная искра потухла, другой списал бы всё на возраст, но я понимал, какая забота подавляла сильного воина. Неужели и правда скучал по мне все эти семь лет? Даже не верилось. А бывало раньше, хватал плеть и давай стегать за провинность. Не раздумывал даже. Было больно и где полоснула плеть на месте том оставался бурый рубец. Отец наказывал, а потом жалел. И понятно почему — один-единственный был… Неловко подмигнёт, пошутит, взъерошит волосы, и обида моя тут же утекала, как вода сквозь пальцы. Вскоре держать в узде взрослеющего отрока стало сложно. И в то время, когда возраст мой перемахнул тот рубеж, когда озорство уже невозможно было поправить подзатыльником, а проступки — плетью, отец нашёл другой путь усмирения сына. Поначалу он осаждал меня глубокомысленным молчанием, и это было больнее удара. А потом начал позволять самому принимать решения, высвободил на волю учиться на собственных ошибках. Вот и отпустил… Обида снова сжала сердце. Глазам стало горячо, и, вместе с этим, внутри загремела злоба. В пылу я схватил нож и сорвал чехол. Вырезать бы это глупое чувство, что терзало меня долгие годы. Стиснув лезвие до жжения, я разжал пальцы — по ладони потекла багровая кровь.

Верно говорят — гнев съедает страх. Я едва успел отвести руку, прежде чем багряные капли запятнали рубаху. Вывести их будет сложно. Одежда подобна второй коже. Ведь силы и старания вложено много да и труда тоже сколько, прежде чем одеть её на тело. Сначала посей лён, вырасти, вырви вместе с корнем из земли, насуши снопами, обмочи водой и разложи на траве, чтобы стебли впитали в себя утреннюю росу, потом просуши, кудели раздели на пучки, а после можно и ткать. Но это полдела. Во время шитья, безустанно проговаривались защитные слова до завершения последнего стежка. Такая заговорённая одежда была броне подобна, от меча, конечно, не убережёт, но от злой силы и чёрного глаза защитит. Тщательно обмыв ладонь в умывальной чаше я оторвал от онучей лоскут перевязал рану. Захотелось пить, сглотнув сухой ком, я бросил взгляд на кувшин, и тут же вспомнил Ель. Жар отхлынул от лица и упал вниз. Это просто невыносимо, безумие какое-то! Сжав зубы, я стукнул по полке кулаком, от чего чаша подпрыгнула на месте. Я быстро надел попавшуюся под руку рубаху, которая оказалась мне почти до колен. Наверняка принадлежала Хорти: роста и телосложения мы с ним одного — в нашем роду низкорослых не было. Марко ещё юн и уже статен, а Кий подлеток, но от брата не на много отстал. Подвязавшись поясом матушки, я закатал до локтей просторные рукава, оголяя исполосованные длинными шрамами запястья, напоминающие о прошлой жизни. Старый учитель Лют часто бил меня за непослушание. Я почувствовал, как из самого нутра поднимается отвращение и ненависти к учителю. Горя я натерпелся от волхва, и если бы не Бажан, тот задушил бы меня до смерти дымом. Хотя, кто знает теперь, от чего именно испустил бы я дух — от голода, удушья или же холода? Гнев пробудил болезненные чувства. Проклятый старик много выпил крови! У него я и оставил своё здоровье. Больше не мешкая, я расправил рукава обратно. Не нужно, чтобы отец заметил — пусть думает, что его сын жил хорошо.

Одежды было много: и простой из крапивы, и нарядной с вышивкой из льна. Порты, рубахи, пояса, и распашники с узкими рукавами. Антские и склавинские символы — просты и угловаты, как руническое письмо и клинопись — отличались от византийских — округлых и витиеватых. Но теперь мне ни к чему наряжаться ― ведь не при князе Ардагасте. Теперь я могу забыть о нём и его поручениях. Я сглотнул, быстро просматривая, что ещё можно было надеть, кроме наряда, который я носил при князе, одежда была вычищена от пыли, ещё вчера. Я не нашёл ничего простого. Такие красивые вещи могла подобрать только хозяйка. Да, Беляна теперь тут хозяйка… Почему она решила позаботиться обо мне? Я же ей никто, и она мне не родная мать? Видела меня вчера первый раз, впрочем, как и я её. Сложив всю одежду в сундук, я захлопнул крышку и всё же нацепил на пояс нож. Ни один не то что воин, но и пахарь, и отрок, и простая травница не ходили без ножа за поясом. И не потому, что могла поджидать опасность, а потому, что в хозяйстве всегда потребуется острое лезвие. Собравшись, я вышел из светёлки и, спустившись на пролёт, заглянул в горницу. После шумного пира в ней царила тишина, и было тщательно прибрано. На столе — глиняные крынки с молоком и сметаной, а посередине — пышный румяный венец каравая. Не задерживаясь, я вышел на улицу.

На заднем дворе было много домашних животных и птиц: ковыряли землю куры, гуси плескались в лотках, коровы лениво пережёвывали траву. Бурлило на кострищах варево для овец и пряно пахло ячменём. Хозяйство отца и раньше было богатым, а сейчас и вовсе увеличилось, оно и понятно — семейство выросло и даже пополнилось. Теперь у меня есть братец, которому от роду ещё и года нет... Жизнь в ските текла неспешной рекой и казалось, будто я сплю. Отвык, и даже не верилось в то, что ступаю по родной земле, такой мягкой и тёплой. Как будто это происходило не со мной, и не я дышал воздухом пропитанным хлебом и молоком, и слышал звон железа из кузни, и скрипы колодезных журавлей, видел столбы дыма, поднимающегося из гончарных печей. Я понял, что сегодня заняться мне было совершенно нечем. Чтобы скоротать время, я шагал неспешно, рассматривая всё, что встречалось по пути. Летом ещё ладно — много полевых и ремесленных работ, а вот зимой кроме как колоть дрова заняться было нечем. Я был бы и не прочь так пожить! Пребывая в глубоком размышлении, я не заметил, как миновал конюшни, многочисленные клети, погреба, хлева, пока не встретил по пути дворовых юношей и девиц. Я вспомнил про Ель. Беляна и в самом деле приветила её и та, по-видимому, была хозяйке правой рукой. От того она и скорая такая — ухмыльнулся я. Ель не похожа на тех, кто жил на дворе. Слишком спокойный взгляд, прямая спина, гордо поднятый подбородок — так недолго и за княжью дочь принять. Раз отец дал ей место под своей кровлей, приветил, значит по душе ему она, значит не блудливая. В самом деле, о многих ли гостях Ель так заботится, или я один такой? Внутри заскребло нехорошее чувство. Я приостановился. Тихий шёпот за спиной заставил меня обернуться. Две молоденькие круглощёкие девицы о чём-то переговаривались, посматривая в мою сторону. Я отвернулся и продолжил свой путь, на ходу сбивая носками сапог камешки.

Проходя жертвенный костёр, я прищурился от дыма, быстро пересёк густую завесу и вышел к самому священному во всём ските месту. Храм был велик, с двумя входами с обоих торцов. Высокое деревянное строение, с цельными массивными брёвнами было весьма нехитро сложено. Я знал, что двери выходили прямо на берег в сторону восхода. Они раскрывались лишь четыре раза в году — в дни солнцеворота. Летний солнцеворот уже совсем скоро. Двери распахивали наутро, встречая рождение молодого Бога Купалу. Я хорошо помнил — зрелище восхитительное. От меня не ускользнула самая важная часть храма — на коньках нанизаны черепа животных: волов, коз, волков. Эти животные, принесённые в жертвы старейшинами скита, оберегали от чужой и злой силы, от врагов и нежити, от колдунов и тёмных духов — никто из них не мог войти в храм, если на нём были черепа животных. Если же такое случалось и нежить, в обличии человека заходили в храм, то он сей же миг перекидывался, показывая своё истинное обличие, а если забредал колдун, то его начинало знобить. Черепа были сильными оберегами, хотя анты редко прибегали к кровавой жертве, такое случалось только ради высокого и благого дела, когда была нужна явная помощь и защита народу. У князя Ардагаста тоже имелся храм, с теми же Богами и покровителями, что и в ските, ибо все мы дети одного Бога Сварога и Матери всего сущего Лады. Я был не частым гостем его обители — теперь же я поклоняюсь чужой Богине. Однако стоя пред храмом, мне вдруг захотелось оказаться внутри. И потянуло туда со страшной силой так, что дыхание перехватило. Справившись с внезапной слабостью, я прислушался. Утихли птицы, ослаб ветер, замолкли дворовые псы, и я сделал было шаг в сторону храма, но остановился — ноги и руки словно налились свинцом. Сглотнув, я вспомнил о том, что хотел пить, и эта потребность увела, спугнула тягу зайти внутрь. Как и тогда, у капища, сердце вновь сжалось. Нет, не получить мне благословения Бога-отца и Богини-матери.

Я облизал пересохшие губы. Сейчас бы холодного сбитня! И поесть бы неплохо.

Отходя от храма, я напоследок обернулся. За дверями был могущественный Бог Сварог и с ним тягаться не под силу даже аварской Тёмной Богине. А мне так и вовсе... Я для Сварога чужой сын, продавший душу чужой Богине.

— Вот ведь как случилось, — прошептал я, отворачиваясь. — Пропал я.

Однако голос совести не хотел униматься, а даже наоборот, сильно одолевало чувство вины. Поднявшись на крепостную стену, я побрёл по ней. Проходя под дубовыми башнями, жадно втягивал в себя запах речной прохлады. Внутри защемило, когда случайно я выхватил взглядом очертания южного холма. За ним озёра и далёкие земли заклятых врагов — аваров. Я невольно коснулся щеки. Ведь едва не сгорел на их жертвенном костре! Ожог Белогор выводил долго, но от той уродливой раны и следа не осталось, зато осталась жгучая обида, что меня всё же поймали.

Да, когда-то я побывал в лагере аваров и даже видел их вождя Азара… но этот случай я раз и навсегда запретил себе вспоминать. Схватившись за деревянные брусья, я посмотрел вниз. От стен тянулся деревянный мост, который я вчера пересёк, а дальше чернели пашни. Скит был неизменен, будто время обходило его стороной.

Раскинув руки, я глубоко вдохнул, подставил лицо тёплым лучам. Чем заняться? Уже и забыл, что значит быть свободным. Напомнил себе, что здесь надо мной никто не будет стоять. Делай себе что хочешь. Учитель Лют назвал бы это непотребством, беспутством и ленью духа. Но Люта рядом не было, как и князя Ардагаста… и уже никогда не будет, никогда.

Нырнув в длинную сизую тень, я продолжил свой путь. Потоки ветра дули в лицо и поднимались сквозняком в башни, тревожа под крышами в гнёздах птиц. Погружённый в мысли, я нос к носу столкнулся с плечистым старцем в льняной почти до пола рубахе, подпоясанной кожаным ремнём, который был обвешан лисьим мехом.

— Данислав, неужто проснулся? — подтрунил он по-отечески, улыбаясь серо-голубыми глазами.

Усмехнувшись, я опустил взгляд. Драговит добродушно рассмеялся, от чего сухая кожа на скулах натянулась, а у глаз собрались морщины. Длинные волосы со временем заметно поседели, а пышная борода отросла и доходила до пояса. Я вчера даже не заметил, как высох старейшина, словно вековой дуб.

— Будет тебе, сынок. Всё же притомился в пути?

— Да, немного устал, — ответил я честно.

С малых лет я помнил Драговита, как рассудительного и многомудрого старца. В ските он был толковым старейшиной, его слово ценили, просили совета. Прожил он в два раза больше отца да и видел многое на своём веку. Я хорошо помнил долгие рассказы о его жизни. Раньше Драговит трудился на земле, пахал, сеял хлеб, как все, а потом, когда авары ожесточились и стали нападать на скит, взял в руки меч. Однажды его пленили и увели бы за Дунай, если бы отец не успел разбить аваров, но Властимир успел — Драговит вернулся на родину. Поэтому старик так уважает отца.

Находиться рядом со старейшиной мне было спокойно. После стольких лет чувство это не изменилось, да и на пиршестве встреча с ним оказалась тёплой, будто и не было этих семи лет.

Улыбнувшись, он хлопнул меня по плечу широкой ладонью и увлёк за собой, медленно ступая по деревянному настилу.

— Пойдём, прогуляешься. Утоли любопытство старика, поведай, как жил ты, добро али худо? Вчера на пире толком поговорить не удалось. Все плясали и шумели, что уши у меня до сих пор закладывает. Стар я теперь для таких празднеств.

Я уставился в пол. Не рассказывать же старейшине, как я на самом деле жил? И как склавинский князь Ардагаст не хотел меня отпускать. Оттого ли что слишком хорошо службу свою исполняю? То ли шутил князь, то ли и вправду не хотел пускать или же издевался, потешался надо мной — то мне осталось не ведомым. Отпустил и ладно.

— Однако ноги-руки целы, значит, терпимо жил. — Окинул меня взглядом Драговит. — Дунай — место неспокойное, авары под боком. Тяжело было, а, Данислав? — не отступал он и посмотрел на меня, так пристально, что мне почудилось, будто старик видит меня насквозь.

А чего бы мне не быть в целости? Казнить изменников — дело нехитрое, я не княжеский воин, который стоит в дружине, рискуя каждый миг лишиться головы. От моей службы только душа покалечилась, но вслух ответил иное:

— По-разному было...

Драговит прищурился, но настаивать не стал, задумчиво посмотрел на распростёртые до самого горизонта голубые дали.

— А ты вон какой стал — молодой, сильный, красивый. Сколько тебе уже?

— Осенью двадцать лет будет.

— Неужто? А по взгляду-то и силе все тридцать. Мало ты пожил, можно сказать и не пожил вовсе, а душа-то повидала многое, — сказал Драговит, то ли спрашивая, то ли утверждая.

Какое-то время мы шагали молча. Я терзал себя сомнением, рассказать ли старейшине о своей жизни. Если расскажу, может, и легче станет…

— Ладно, прости старика, — прервал мои мысли он. — Всё мне знать надобно. Не рассказывай, если не хочешь.

Вот и хорошо. Пусть лучше будет так.

— Я, знаешь ли, вчера за столом припомнил, как ты к аварам попал, — старейшина повернулся ко мне.

Я усмехнулся. И вспомнил же он глупый мой поступок, который я так старательно выскабливал из памяти.

— Помню я, как Властимир спохватился, а тебя и нет нигде. Всех на уши поднял, искали по всему скиту и не нашли. Уж что мы только не передумали в ту ночь. Гадали, то ли ты на речке замёрз, али в проруби утонул, или волки тебя загрызли? Всякое передумали, а ты взял и по реке к аварам ушёл!

В ту ночь никто меня не видел. Ратник, у которого я стащил меч, спал крепким сном. Когда я прошмыгнул в ворота, караульный отошёл справить нужду. Буря скрыла меня от глаз крепостной стражи и никто не знал, что было со мной там, в лагере. Никто, кроме отца дядьки и их приближенных.

— Вспоминать не хочется, Драговит, — ответил я честно.

Старик понимающе кивнул:

— Тогда не вспоминай, раз не хочешь. Поди, истосковался по родным стенам?

— Верно.

— Привыкай к новой жизни, Данислав, — старейшина подбадривающе взглянул на меня.

Я тяжело выдохнул. Нет, уж лучше не привыкать. Тяжело потом будет уезжать.

— Отец найдёт тебе жену. Она нарожает детей полный дом. Вон моих шестнадцать душ будет, а внуков-то сколько! Смотрю на них и понимаю — выполнил свой долг перед родом, перед Богами и пращурами. Теперь и других наставляю, и тебе говорю — земли много, места всем хватит.

Ах, вот к чему старейшина начал весь этот разговор. Прочитав на моём лице недоумение, Драговит расхохотался, и это добродушие тёплой волной разлилось вокруг. Всё же спокойно было со стариком.

— Ты не спеши, я тебя не тороплю. Но смотри, сынок, младшие дочери у меня пригожие, всем на зависть и на загляденье. А молодцев кругом много, так что не прогляди свою долю.

Мы снова шагали молча. Я раздумывал над его словами. В другой жизни, коли была бы она у меня, прислушался бы к старику и имел бы свои стены, кров, земли и пустил бы корни. Но я выбрал другой путь… он оказался запутанным и тёмным. И ничего хорошего пока я не видел, только смерть и кровь. Уготовила мне Богиня Тёмная иную дорогу, и в конце его тлел погребальный костёр.

— А что авары? Нападают ли на крепость? — спросил я Драговита, прерывая свою гнетущую мысль.

— А как же! Одолели, змеи, чтобы им пусто было! — встрепенулся старейшина. — Бесчинствуют подлые в лесах да на реке. Селения жгут. Но Властимир им ходу не даёт, авары побаиваются нос сюда совать, нас-то в разы больше теперь. Не одолеть им крепость. Бывает, на деревни соседние набегают, могут и людей в полон увести, да это редко теперь, — поведал Драговит. — Братья частенько собирают дружинников своих и по лесам гоняют проклятых.

То, что редко нападают, за это поклон Ардагасту, держит он их подле границ. Склавинский князь своих в обиду не даёт и чужие племена опекает. Но зачем это знать старику? Я промолчал. Здесь, на родной антской земле, далеко от врагов намного спокойнее, чем на Дунае, где угроза поджидала на каждом шагу. Да ещё, рубежи подпирают византийцы, и они куда опаснее аваров, прибегающих ко всякой хитрости и измене.

Несмотря на тяжесть дум, прогулка принесла в душу покой. Солнце начало палить во всю силу. И только хоромы манили спрятаться в них и переждать, пока спадёт зной. Вернувшись к месту, откуда я начал свой путь, Драговит повернулся ко мне, помяв густую бороду, посмотрел долгим взглядом.

— Что ж, пора мне. А ты подумай, — назидательно начал старейшина. — Нравишься ты мне Данислав, хороший ты юноша, терпеливый, добросовестный. Если надумаешь поговорить или совета мудрого получить, двери всегда открыты для тебя, приходи, гостем будешь желанным, — голубые глаза старосты лукаво улыбнулись.

Я кивнул. Драговит так же заботливо похлопал меня по плечу и зашаркал к лестнице. А я остался стоять на месте. Интересно, если бы старейшина знал, что во мне течёт кровь венедов, был бы он также добр ко мне?

Никто, кроме отца, деда Белогора и Родомира не знали, что я потомок этого рода. Но минуло меня проклятие. Значит, пошёл я по крови в отца. Как помнилось мне, анты кляли венедов до самого последнего колена и не дай Боги смешать кровь — имели венеды скудное потомство, потому как женщины этого племени умирали. Вот и матушки моей не стало, когда я появился на свет… Когда-то венеды были сильным племенем, но их город и храм сожгли, а оставшийся народ разбрёлся по лесам. Вот так и ослабли они. Потеряв своего Бога-покровителя, забыли мудрость, ритуалы и обряды, начали черпать из истоков навью силу, и род этот стал перекидываться в нежить. Я невольно передёрнул плечами. В антских землях за семь лет, наверное, их всех перебили…

Оставшись один, я укрылся в тени, стянул с себя взмокшую рубаху и, усевшись между зубьями крепостной стены, закрыл глаза. Сладкий запах цветущих яблонь поднялся откуда-то снизу, задурманил голову, напомнив утреннюю встречу с Елью, её медные переливающиеся волосы, мягкую кожу, пахнущую так же сладко. Мысли о ней разволновали, и тело налилось сладкой истомой.

Полдень был знойный и тихий, звучащий птичьим щебетанием. Я будто впервые слышал, как они поют, впервые ощущал жар солнца, впервые чувствовал, как ветерок холодил лоб под взмокшей от пота чёлкой. Я открыл глаза, когда сквозь дремоту услышал, что меня кто-то окликнул. Во дворе появился Властимир. Я быстро одел рубаху, чтобы он не увидел моих рубцов, и пока спускался с лестницы, отец уже умылся из бадьи, что стояла под навесом у крыльца. Тщательно обтирая рушником сильные руки и грудь, он неотрывно и молча смотрел на меня.

Хорошо бы тоже освежиться, но я лишь обмакнул руку в воду и отёр лицо.

— А Родомир где и Хорти? — поинтересовался я, припоминая, как Ель обмолвилась утром, что отец на берегу. Помыслилось мне, что вместе они и должны быть.

— К себе пошли, — ответил отец, надевая заранее приготовленную женой чистую рубаху. — К вечеру все у нас будут.

— Кто все?

— Родомир, Драговит, братья твои и Скьяльв с Войтманом.

Я вспомнил воинов. Князья с внешностью и говором мало сходным с антским и склавинским. Но по всему видимо хорошие друзья отца.

— А они кто? — сдёрнув с петли рушник, я вытер лицо.

— Кто? Скьяльв и Войтман? — смягчившимся голосом переспросил отец, собирая у локтей широкие рукава. — Мои друзья и братья по оружию. Их я позвал на пиршество к твоему приезду. Я же говорил тебе вчера? Разве не помнишь?

Как ни прискорбно, но этого я не помнил и ещё много чего. Вчерашний вечер по-прежнему оставался в тумане неведения. И поэтому вопросов я больше не задавал, накинув рушник на петлю, молча проследовал за отцом в терем.

После душного дня в хоромах было живительно-прохладно и сумеречно, особенно темно, после яркого солнца и оказавшись в горнице, где стоял вкусный запах снеди, я столкнулся в дверях с проскользнувшей мимо отца Елью. Налетев на меня, она охнула, а я невольно подхватил её за талию. Ель подняла голову, растерянно взмахнув ресницами и, видимо, потеряла дар речи. К тому, что в доме появился ещё один человек надо было привыкнуть. Потому я не мог её укорить, чтобы она, смотрела куда идёт. Пусть даже в третий раз сталкиваемся, я даже был рад этому.

— Почему с пустыми руками? Пить-то очень хочется, — сказал я, выпуская её.

Ель кротко отвела глаза, обращая взгляд на отца, и спохватившись, отскочила на приличное расстояние.

— А принеси-ка дочка нам студёного сбитня с погреба, — отозвался отец, будто не замечая случившегося. Властимир присел за стол, как обычно на то самое место, где и положено сидеть главе семейства — в красный угол. Ель слегка улыбнулась ему.

— Сейчас, батюшка, — сказала она и наградила меня ласковым взглядом, от которого сердце забилось чаще. Ель скрылась в сумрачной прохладной клети.

Повернувшись к отцу, я поймал на себе его тяжёлый взгляд.

— Садись, потолкуем, — велел он.

Я занял место немного поодаль. Стол был собран богато, за три месяца я отвык от горячей еды. Томилась в горшке пареная репа, от которой струйками поднимался пар. В других чашах соленья, грибы, квашеная капуста, ломти солонины, ржаной квас в крынке стоял посередине. Отец взял свежеиспечённый хлеб, принялся неспешно резать его, а когда закончил, не дожидаясь Ели, подхватил крынку и отпил добрую часть. Наконец, удовлетворённо крякнув, протянул мне. Я принял тару и залпом выпил оставшийся напиток. Хлебный дух ударил в нос, а кислый его вкус утолил первую жажду.

— Рассказывай, сын, какая жизнь у тебя была при склавинском князе, а то ведь вчера толком и не поговорили? Да и сморило тебя быстро с пути дальнего.

— Обычная, — ответил я вскользь, опустив на стол пустой кувшин. — Хотя сравнить мне не с чем.

Взгляд отца помрачнел.

— Хорошо, — буркнул он едва ли не растерянно. — А здоровье как?

Я не успел ответить — из лестничной клети послышались торопливые шаги. В дверях появилась Ель, неся тяжёлую резную деревянную чашу. Обведя нас взглядом, она неспешно прошла к столу. Отец потянулся, принял из её рук питьё. Ель отступила. Неторопливо прошла мимо, бросая на меня короткий взгляд и обдав манящим сладким запахом. Я смотрел ей в след как завороженный.

— Что, понравилась Ель? — выдернул меня из задумчивости отец, когда она уже давно скрылась в тени, а я продолжал смотреть на опустевший порог. — Красивая она, добрая. Ты смотри, не обижай, — назидательно заключил он.

— Девице я только ласку могу дать.

Отец хмыкнул.

— Правильно, — согласился он, но брови свёл, и морщина появилась между ними. — Только помни, распустил косу — женись.

Я не ошибся — Ель и впрямь была чиста, раз отец так опекает её. В глубине серых глаз Властимира загуляло холодное отчуждение. Видимо, он хотел спросить меня ещё о чём-то, да только крепко задумался. Разговор не ладился. Ели молча. Отец напряжённо и без конца бросал на меня тяжёлые взгляды — привыкал видимо, впрочем, как и я к нему. От того меня, каким помнил отец, ничего не осталось. Хлипкий отрок с годами сложился в сильного мужественного юношу. Светлые волосы порусели, а голубые глаза посерели. Потускнели с той самой поры, когда перестали замечать радость жизни, весеннюю зелень, лазоревые небесные просторы и голубые снежные дали. Передо мной стояла только тьма и алый цвет крови. Отдалённо я походил на отца, но сказать, что я его кровный сын было сложно. Не то, что Хорти, которого вчера у ворот я едва не спутал с дядькой, сразу видно в кого он родом.

Взгляд Властимира мгновенно потеплел и изменился, когда в горницу взошла Беляна с новорожденным трёхмесячным братцем. И весь тягостный разговор наш забылся.

Вечером же, когда все женщины скита ушли в лес поворожить у Богини Дивы , в горнице отца, как он и обещал, собрались гости. По кругу пустили братину. Чара медленно перешла от Родомира к его сыновьям — Хорти и Марко, к старейшине Драговиту, а потом к двоим аршинным мужам, о которых ещё днём предупреждал отец, — Скьяльву и Войтману. Смуглое лицо Войтмана было обветренным и сухим, в карих глазах плескались волны негодования. Скьяльв — полная противоположность Войтману, потому как был чистый северянин: светловолосый и ясноглазый воин. И в отличие от горячего побратима, Скьяльв имел нрав холодный и проницательный. По словам Хорти, князья приплыли с островов по приглашению Властимира.

— На берегах Дуная аваров теперь много, — начал скорбно Скьяльв, поставив опустевшую чару на середину стола. — Они жестоки. Когда их вождь отправляется в поход, авары запрягают в ярмо не коня, а женщину и заставляют везти его. Если враги так издеваются над своими женщинами, то, что говорить о пленённых? Замучают до смерти.

— И никого они не страшатся, — подхватил Войтман. — Вон их сколько по берегами! Грабят деревни, жгут, разоряют, убивают, — сдерживаясь, он поиграл желваками.

― Наш долг защищать свои земли, — сказал отец, охватывая всех одни взглядом. — Мы одно племя, одного Бога прославляем, все мы сварожичи . И наша земля простирается вплоть до границ Балкан. И мы должны отстаивать свою честь, оберегать свой народ, защищать, очищать от скверны земли. Так заповедовали предки, и это перейдёт потомкам.

— Собирать нужно войско и идти на аваров, — зло сверкнули очами Родомир. — Не позволим, аварскому семени размножаться на нашей земле! Не позволим, чтобы кровь славящего светлых Богов народа мешалась с вражеской кровью!

— Борьба с аварами длится уже три века, все устали от них, — сказал угрюмо Драговит. — Просто так их не одолеть. Нужна огромная сила, чтобы целый каганат разбить и оттеснить.

— Так значит объединить народы нужно! — заключил Скьяльв.

— Так с кем объединяться? — негодовал Войтман. — Кто пойдёт? Князья по своим вотчинам сидят.

Опустив глаза, каждый думал о своём.

— Вот что я мыслю, — начал Властимир. — Советоваться нам нужно с Ардагастом и воздвигать крепости на рубежах, дозорных больше ставить, и сажать князей.

— Правильно, народ его выбрал и Ардагаст обязан думать о своих племенах! Что сам он говорит? — спросил Войтман и перевёл на меня напряжённый взгляд.

— Рассказывай, Данислав, в чём нуждается Дунайский князь, нужна ли ему наша подмога? Давно он не собирал своих князей у себя. Ты служишь у него, а значит, знаешь многое? — прямо спросил Скьяльв.

Они ждали от меня ответов — северянин прав кто как не я был приближенным к Ардагасту? Я вытянулся, выдерживая пытливый взгляд отцова побратима, понимая, что деваться больше некуда — волей-неволей нужно держать ответ перед народом. Терпение — это высшая духовная ступень, как учил Лют. Я ненавидел старика, но он был прав. Свобода человека заканчивается там, где начинается свобода другого человека, но никакая свобода не может стоять выше долга перед Богами.

— О княжеских делах я не знаю, всеми военными делами заведует Бажан, — ответил я уклончиво.

— Как же? А ты тогда, чем был занят? — удивился Скьяльв.

Отец подался вперёд, напряжённо сцепив пальцы в замок. Войтман бросил на меня жгучий взгляд. Марко посмотрел свысока. Я переглянулся с Хорти, в глазах брата сквозило недоумение, как и во взгляде Родомира. И только Драговит спокойно ждал разъяснений. Я немного отодвинулся от стола, неумышленно увеличивая расстояние между собой и северянином.

— Властимир, что же твой сын такой скрытный? — негодующе стукнул кулак о стол Скьяльв.

Лицо отца сделалось хмурым и холодным, он всегда таким становился, когда я пытался что-то скрыть. Не говорить же им, что я был палачом у Ардагаста? Что казнил провинившихся? Поэтому склавинский князь держал меня у самого своего сердца, посвящая во все свои горести. Ардагаст высоко ценил верность и честь, и жестоко казнил предателей и изменников — прощения он не знал. И страх перед неверностью застилали его глаза и князь не видел правды. Иначе не проливал бы крови попусту. Страшен и грозен он был, когда дело касалось измены. Оттого и меня все боялись. Нет, об этом им лучше не знать.

— При Ардагасте я был писарем, и частично заведовал княжеским добром, подсчитывая денежные нужды для него, — и почти не соврал, ибо считать я мог хорошо, что Ардагаст просил меня помогать рассчитывать постройки крепостных стен городов, доверяя вычислить их высоту и положение, а так же выбирать места и породу деревьев.

Родомир кашлянул в кулак, светло удивляясь.

Молчание прервал отец:

— Ладно тебе, Скьяльв. Нехорошо самому о себе говорить. — Властимир бросил на побратима жёсткий взгляд, а потом терпеливо посмотрел на меня. А я, устало вздохнув, обратился к северянину:

— Я приехал для того, чтобы повидаться с отцом, — рассеял я сомнения Скьяльва и переведя взгляд на Родомира, Хорти и Марко, продолжил: — Приехал увидеться с роднёй, обнять братьев и сестёр, — я повернулся к старейшине, — приехал поклониться родной земле, светлым Богам, пращурам. Попросить их благословления и вернуться обратно на склавинские земли.

Старейшина опустил седую голову и задумчиво смотрел на свои сухие руки. Он-то чаял за меня. Что ж не оправдал я его надежд. Надолго повисла тишина. Родомир угрюмо отвёл глаза. Лицо отца потемнело. Скьяльв и Войтман многозначительно переглянулись. А вот взгляд Хорти оживился. Брат сидел неподвижно смотрел в самую глубь. И чего он всё высматривает?

Я опрокинул чару с медовухой , горло обволокло теплом. Назревал серьёзный разговор наедине с отцом и долгие разъяснения. Но больше всего меня волновала встреча с волхвом Белогором. За это тревожился я куда больше, нежели за всё остальное. Белогор не появился на пиршестве — то ли занят дед, то ли опять в ссоре с отцом, как это бывало раньше, оставалось только догадываться. Но от этой встречи зависела моя жизнь — поможет мне дед отыскать книгу или нет? Должен! Иначе пропаду.

— Марко, как ветер, рука лёгкая, а хватка мёртвая, — браво выкрикнул Войтман, и я от неожиданности вздрогнул, расплескав по краям медовуху. Разговор уже давно переменился на другой лад.

— А в кулачном бою какова сила! Раскидывает всех махом, ещё ни одному сверстнику не удавалось положить его на лопатки.

Я взглянул на Марко. Спокойно и гордо он выслушивал похвалы нездешних князей. Этот голубоглазый белолицый юнец, был совсем не похож на Родомира и Хорти. Отхлебнув питья, я стукнул по столу чарой.

— Головы врагов — спасение рода! Марко имеет хладнокровность Перуна, — подхватил слова побратима Скьяльв.

Теперь разговаривали только они, остальные хотя и присутствовали, но каждый думал о своём.

На другой день после невесёлого застолья отец ходил хмурый и задумчивый, заговаривать со мной о вчерашнем моём решении не пытался. Видимо, выжидал подходящее время. Хорти куда-то пропал, и за утро я его не встретил. Родомир был на берегу, занимаясь корабельным строительством. Два раза я столкнулся с Елью, но эти встречи были настолько короткими, что я не смог понять, что она теперь думает обо мне, но одно я понял — вчерашний разговор повлиял на неё. И правда, зачем обращать внимание на того, кто в скором времени всё равно уедет?

Несмотря на то, что моё решение не порадовало отца, хозяйские дела не ждали. Властимир затеял охоту, чтобы запастись пушниной. Восславив Богов за успешный поход в лес, вечером разместившись под небом, запалили костры.

Горизонт затянуло облачным иссиня-чёрным полотном, в прорези над горизонтом светилась единственная во всю ширь оранжевая черта, будто огненная стрела, распоровшая небо, из прорехи сочился ярко-рубиновый луч. Девицы, собравшись у реки, затягивали то тоскливые, то весёлые песни. По берегу потянулся тягучий дым. Напряжение после важного разговора спало, но непонимание со стороны братьев по-прежнему осталось. Меня они мало волновали. Другое дело Хорти, который появился только на закате и ходил как в воду опущенный.

Пока отцы отдыхали и мылись в реке, я устроился рядом с Хорти, который в глубокой задумчивости сидел перед костром. Брат крутил в пальцах одуванчик и размышлял над чем-то, а я неспешно распивал сурью , не торопился с ним заговаривать и рассматривал открывшиеся взору береговые просторы, но вдруг случайно выхватил маленькую фигурку белокурой девицы, она шла по склону в одиночестве и смотрела себе под ноги. В отличие от ярких нарядов, в которые облачались все здешние девицы, на ней была простая серая до пят домотканая рубаха. Похоже, для неё праздники и торжество пробуждающейся природы не существовали.

— А это чья? — спросил я Хорти.

Она на миг подняла голову и я увидел красивое белое, как молоко, лицо, а глубину и блеск глаз я разглядел даже на расстоянии. Девица, отрешённым взглядом скользнув по берегу, ровно не заметив нас, прошла вниз к реке, скрылась в зарослях ивы. Видимо у неё имелись свои дела, куда более важные, чем общее гулянье.

— Ничья, — ответил Хорти, проследив за моим взглядом.

— Как ничья? — не понял я.

Хорти усмехнулся.

— Пока ничья, и лучше забудь про неё. Это дочь нашего старейшины Отая, — уточнил он, но внимательно оглядев меня, сказал вдруг: — Не пей много хмеля, знай меру, ибо кто пьян, теряет человеческий вид, — проговорил брат без всяких чувств.

Я поперхнулся и отставил чару. Хмель развязал мне язык, и я всё-таки поинтересовался о том, о чём мне так хотелось знать:

— Хорти, расскажи, как ты живёшь?

Брат повернулся ко мне, глядя пристально и неподвижно.

— Не жалуюсь, — ответил спокойно он. — Но моя жизнь отличается от других.

Я приподнял бровь.

— Вот как, и чем же?

Он склонился над костром, кинув в него полевой цветок. Тот сжарился и полыхнул.

— Дед научил меня видеть духов и Богов, слышать и понимать их. И они подсказали мне путь.

— Какой путь?

— Служение народу.

Я хмыкнул:

— Неужто тропу жреца выбрал?

Хорти выдохнул и опустил голову, выдерживая молчание. Похоже, он не шутил.

— Сначала мне нужно доказать самому себе, что я достоин этого.

— А разве Боги не заповедовали продолжать свой род?

Ветер поменял направление и весь дым хлынул на брата, он сощурился, поднял на меня почти чёрные увлажнившиеся глаза.

— Заповедовали, но каждый волен выбирать и я выбрал свою дорогу. Я должен пройти испытание, чтобы проверить свои силы и укрепить дух.

— Это какое такое испытание? — я, подхватив чару с травы, сделал глоток, с интересом наблюдая за Хорти. Но голова внезапно закружилась, неожиданно приступ дурноты подкатил к горлу и встал комом. Выдержав время, я огляделся. Дружинники вышли из реки и собрались у костра. Странно было то, что приехали на пиршество совсем незнакомые мне люди, а старейшины, кроме Драговита, не появились. Не дождавшись от брата разъяснений, я спросил:

— А скажи мне, Хорти, почему Белогор не пришёл на пиршество да и старейшина Отай тоже?

— Отай в ссоре с отцами. А дед… дед тоже, — напряжённо выдохнул он. — Но Белогор ждёт тебя, — добавил братец и неожиданно вырвал из моих рук чару. — Довольно уже! Будет с тебя, — всё содержимое он вылил в траву.

Я фыркнул. Похоже, Хорти и впрямь был не в духе.

— Почему ты не останешься? — вдруг спросил он. — Служба твоя закончилась, мы тебя долго ждали. А отец твой... — Хорти не договорил.

— Что отец? Тосковал?

Не говорить же брату, что связан я клятвой с Тёмной Богиней, и она зовёт меня на свой путь? Вот и должен я вернуться. Да и задача у меня перед Бажаном. Дружбу Хорти разрушать я не намерен. Так пусть думает, что я в обиде на отца. Да, это нечестно с моей стороны, зато сохранится честь родни.

Хорти раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но в этом момент Властимир окликнул нас, зазывая на вечернюю трапезу. Нам пришлось оставить этот разговор, чему я был рад.

Пировать в горнице со всеми я не стал. Порядком надоели мне давящие взгляды Скьяльва и Войтмана. Оказавшись в светёлке, я рухнул на полать, а потом провалился в хмельной сон.

Наутро голова лопалась, как переспелая тыква. Душила тошнота. Я поднялся и облился холодной водой. Ненадолго полегчало. Так нельзя! Хватит. Пора и честь знать. И вспомнить, зачем приехал. В ските мне нет места, да и Боги не позволят мне остаться здесь! И чем быстрее я отыщу книгу для Бажана, тем меньше будет хлопот у родни, а во мне тревоги. Надо поспешить пока совесть вконец не заела меня. Хорошо, что отцы и братья никогда не узнают о моей жизни на чужбине, знали бы, что дал клятву верности Тёмной Богине, что прославляю и жертвы приношу ей, палками да кнутами за стены погнали бы. Так что обижаться мне на отца скверно.

Только к обеду я начал приходить в себя, припоминая разговор с Хорти. И неожиданно вспомнил о дочке старейшины Отая. Память по кусочкам отрывала мне воспоминания из далёкого прошлого. Вспомнил и её лихих братьев — Базулу и Рана. Я встряхнул головой. Надо же, забыть о них! Перед глазами возник образ маленькой девочки с пшеничными волосами и синими глазами, в которых царило несгибаемое спокойствие. Такой я помнил Неверу.

День я бродил по хозяйским клетям. В то же время пытался привыкнуть к жизни скита. Не получалось... Я по-прежнему чувствовал себя чужим, по-прежнему лишним, ненужным.

Вечером Властимир отправился на осмотр прибрежья и с собой меня не позвал. Как и раньше, он испытывал меня молчанием. Он так и не спрашивал, почему я решил вернуться назад в склавинские земли. Даром что чувство вины постепенно начало завладевать мной. Оставаться с Марко и Кием мне не хотелось. А дочери Родомира моего присутствия стеснялись, обмолвиться словами робели, впрочем, как и все женщины антов. Ель я за всё утро не встретил. Стоило мне о ней подумать, как тепло разлилось по телу. Одна лишь мысль о ней, приносила мне в душу покой и что-то ещё, неуловимое и волнующее.

И Хорти опять куда-то запропастился! Всё же не переставал он меня удивлять. Вчера я наблюдал, как глаза его оживились, стали глубокими и светлыми. Когда брат заговорил о Богах, он словно загорелся внутренним огнём, тем самым, который я видел в глазах Ардагаста, когда князь говорил о Фракии . Всё-таки Хорти пошёл по дедовым стопам. И что за испытание, о котором он говорил? Надо бы разузнать об этом лучше.

— Ничего, попривыкнешь, — подбодрил меня дядька.

Родомир был более участливый, чем Властимир. Несмотря на кровное родство, они были совершенно разными. Властимир холодный и твёрдый как камень. Родомир же переменчивый как ветер, который то спокойно гладил, то ненастно бил и отец часто сравнивал меня с ним и говорил, что пошёл я нравом в своего дядьку.

Я пошёл спать, снова отказавшись со всеми трапезничать. Хотя со стороны это уже казалось невежливым. Отец же терпел, плотно сжав губы, молчал. Даже Беляна начала смотреть с тревогой.

До поздней ночи я ворочался и думал: а что если была бы жива матушка? Остался бы жить в ските? Я знал её со слов отца и деда Белогора. Они говорили о ней с осторожностью, с затаённым волнением. Глаза Властимира полыхали, стоило ему вспомнить её, но полыхали как-то тоскливо.

В душу начала прокрадываться тревога. Бажан наказал мне не разглашать тайну о книге, но без Белогора мне её не найти, от этих мыслей ещё больше охватывало смятение.

Ночь была невообразимо долгой, я проворочался в мучительных сомнениях, но сон так и не пришёл ко мне. К приходу зари я жаждал быстрее повидаться с волхвом и с нетерпением ожидал крик первого петуха.

© Elena Malyukova,
книга «Запах сырой земли. Перевертень».
Комментарии