Финал.
Игра. Начало.
Игра. День первый.
Игра. День второй
Игра. День третий
Игра. День четвертый.
Игра. День пятый
Игра. День шестой
Игра. День седьмой
Игра. День восьмой. Финал
Три месяца спустя
Игра. День пятый

Проснувшись утром, я раскрываю глаза в ожидании увидеть все, что угодно, но только не свою ячейку. Центральная система освещения уже включилась, а значит, наступило утро. Первым делом бегу в маленькую ванную комнату, чтобы как можно быстрее прополоскать рот и умыть пылающее лицо. Действие координатора становится все более невыносимым. Даже страшно представить, как я выдержу ближайшие три дня. К счастью, все симптомы длятся недолго, и уже через двадцать минут я могу думать, не вздрагивая от головной боли.

«Мы проснулись в своих кроватях, — размышляю я, — это хороший знак. Неужели все самое страшное действительно позади? Возможно ли, что игроки прошли проверку и теперь нас ожидают лишь интересные задания, для решения которых достаточно включать логику, использовать эрудицию и интуицию, а не руководствоваться инстинктом самосохранения, постоянно опасаясь за свою жизнь?». Сегодня эта мысль уже не кажется мне такой абсурдной. Конечно, ведь организаторы увидели, до чего довели их опасные игры! Гибель Энджела стала большим потрясением и для них тоже. Невозможно представить себе, что настоящая смерть могла быть приемлема для Корпорации в игре.

Подобные размышления кажутся мне вдруг настолько логичными, что слабая надежда где-то внутри перерастает потихоньку в уверенность: отныне мы будем твердо стоять на ногах, а не балансировать на острие ножа, на грани между жизнью и смертью. И все же я так боюсь ошибиться, что не позволяю себе расслабиться и до конца поверить в свою теорию. Приняв душ, я направляюсь на Платформу, чтобы позавтракать в приятной тени окружающих деревьев.

Похоже, что всю ночь напролет шел дождь. Растительность вокруг поляны дышит невероятной свежестью, а в тени все еще блестят чистые капли, в которых отражается все разнообразие зеленых оттенков. До моих ушей сладкой музыкой доносится шум слегка разбушевавшегося океана, звучащий в унисон с веселыми трелями экзотических птиц. Вся природа как будто радуется недавнему дождю и всячески благодарит Создателя за столь бесценный дар. Ее чистота и девственность наполняют мое сердце легкостью и какой-то робкой радостью.

Алекс, Блонда, Ю, Планк и Би Би уже сидят вокруг стола и оживленно беседуют. Они напоминают группу старых знакомых, обсуждающих самые обычные вещи из повседневной жизни. Периодически до меня доносится чей-то смех или какие-то восклицания Би Би. Неожиданно я ловлю себя на мысли о том, что смотрю на них сегодня утром другими глазами. Даже Блонда вызывает во мне симпатию. Маэстро прав, у нас есть много общего. Я имею дело с умными и образованными людьми, независимо от возраста и происхождения, способными действовать в ситуациях крайней опасности, находить решения и приходить на помощь своим товарищам. В моменты отчаяния и страха смерти мы поддерживали друг друга и спасали порой просто подбадривающим словом. Да, я смотрю на них не как на соперников, а как на надежных друзей и достойных победы людей. Если вдруг по немыслимому стечению обстоятельств именно я окажусь тем самым победителем, то буду совсем не против помочь каждому из игроков осуществить свою мечту. Я действительно искренне верю, что каждый из присутствующих на Платформе заслуживает победы в этой игре. Ну, разве что кроме Раннера.

Раннер. Агрессивный, озлобленный на весь мир и не особо выдающийся интеллектуальными способностями, он был жизненно необходим нашей команде в пещерах и на шахматном поле. С этой точки зрения спортсмен идеально вписывается в общую картину. Но это совершенно не упрощает задачу — ответ на вопрос, что нас с ним может связывать.

У растущего рядом дерева огромные изумрудные листья. Цвет их настолько насыщенный, что, кажется, они пропитаны самой жизнью. Крупные капли росы покоятся на их гладкой поверхности, искрясь в лучах солнца. Вдруг на краешек листа садится небольшая птичка с переливающейся синей грудкой и желтой шапочке на маленькой проворной головке. Я затаиваю дыхание, чтобы не спугнуть это крохотное создание. В два прыжка птичка очутилась возле капли, которая для нее кажется небольшим озерцом, и начинает пить, запрокидывая клювик наверх. Утолив жажду, она прыгает в лужицу и начинает весело плескаться, что-то чирикая о том, как упоительно утро и сладка вода. Я настолько погружена в очарование момента, что подпрыгиваю от неожиданности, услышав голос Холео:

— Чудесное свежее утро, не находишь? — Птичка спорхнула и улетела, оставив в моей душе свой маленький чистый след.

Холео стоит позади меня на пороге Бунгало и приветливо машет рукой. Его прогрессирующая лысина блестит на солнце, а жидкие волосы растрепаны и торчат в разные стороны. Словно спохватившись, Холео начинает зачесывать их назад правой рукой. Его появление выглядит комично и мило одновременно и не может не вызвать добродушную улыбку.

— Доброе утро, Холео! Учитывая опыт последних четырех дней, оно кажется мне божественным, — смеюсь я в ответ.

— Сейчас не видно, но где-то там высоко, находятся миллионы космических тел — звезд, комет, планет, астероидов, — он мечтательно смотрит на небо, и я невольно следую за его взглядом.

— Там, среди бескрайних просторов нашей Солнечной системы, меня ожидает моя десятая планета. Да, Лавина, я по-прежнему считаю Плутон девятой планетой. И мне становится грустно, что многие ученые лишили его такого звания из-за малой массы. Плутон невероятно прекрасен и однозначно заслуживает называться Планетой. Разве калибри перестает быть птицей, потому что ее вес не превышает двух грамм? Так вот, моя десятая планета будет не менее восхитительной. Я назову ее в честь всех игроков. Например, можно взять первые буквы ваших игровых имен или воспользоваться названием острова. Я еще не решил, что это будет, но точно что-то грандиозное!

— А что, если ты не выиграешь и не сможешь продолжать исследования?

— О нет, я буду искать ее всю жизнь. И не страшно, если не выиграю в этот раз. Я искренне порадуюсь за каждого из нас. Если это, конечно, будет не Раннер, — он лукаво подмигивает мне. И мы заговорщически смеемся. Холео вновь поднимает глаза к небу, и они светятся так, как только могут светиться глаза человека, верящего в мечту.

— Главное, я знаю, где ее искать, а остальное не имеет значения.

Мы присоединяемся к остальным игрокам, набрав предварительно несколько тюбиков с едой — сегодня я делаю выбор в пользу овсяной каши и омлета с беконом. За столом царит бодрое настроение, и даже безвкусная пища кажется мне не такой уж и пресной. Участники игры были рады проснуться в своих кроватях и рассматривают это как хороший знак. Глазами я ищу Лилу, но по-прежнему нигде ее не вижу.

Среди всеобщего гула внезапно наступает молчание. Обернувшись, я понимаю причину: к нам приближается Марта, и всем сразу бросаются в глаза синие пятна на ее шее — следы вчерашней внезапной атаки Раннера. Би Би заботливо осматривает гематомы и озабоченно интересуется самочувствием женщины.

— Все хорошо, — неожиданно хриплым голосом говорит Марта, — но кажется, у меня повреждены голосовые связки.

— Вот урод! — Блонда приходит в ярость. — Он не может больше быть частью нашей команды. Раннер выполнил свое предназначение, спасибо ему. Но лично я больше не хочу иметь с ним ничего общего.

— Как твое горло, лучше? — все резко оборачиваются на Раннера. Увлеченные беседой и осмотром Марты никто не заметил приближения виновника драмы. Марта уклончиво кивает и отходит за другой конец стола.

— Вы все презираете меня, не так ли? — голос его на удивление ровный. Последовавшее молчание говорит само за себя. — Что ж, мне жаль, что так вышло, но я не собираюсь теперь всю жизнь просить прощения. — С этими словами он принимается за свой завтрак, не смотря ни на кого из присутствующих. Над столом вновь повисает неловкое молчание, которое длиться несколько мучительных минут. В наступившей тишине можно слышать шелест крыльев, пролетающих мимо насекомых.

— Как вы думаете, что организаторы придумали сегодня? Прошло уже около трех часов с момента нашего пробуждения, и все еще не слышно новостей, — наконец, к всеобщему облегчению, прерывает Алекс молчание.

— Может быть, они решили дать нам день на отдых. После всего пережитого просто необходимо привести в порядок мысли и расслабить тело, — Планк пожимает плечами.

— Алекс, ты не хочешь искупаться? — Блонда красноречиво смотрит на него. Раннер отрывает глаза от еды и не менее красноречиво направляет их на Алекса.

— Предлагаю немного подождать. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я имею в виду то, что организаторы разрешили нам отдохнуть. Хотя твоего предложения это тоже касается, — он подмигивает Блонде, и одной только этой фразой, невинным жестом разрушает мои покой и уверенность в нем. Как же я злюсь на себя за это! Любовь – странное понятие. Я всегда считала, что смогу по-настоящему полюбить человека лишь когда хорошо узнаю круг его общения, проведу с ним много времени и познакомлюсь как с положительными, так и с отрицательными чертами характера. Пожалуй, это было есть и будет самым главным заблуждением человечества. Любовь нельзя воспитать, взрастить, выбирать или контролировать. Она либо есть, либо ее нет. Несложно верить в возможность собственного контроля над этим зачастую назойливым чувством, пока любви нет. У меня она есть. И этим все сказано.

Мы остаемся на местах. Проходит еще около двадцати минут томительного ожидания, прежде чем, наконец, включается экран и на нем появляется Маэстро. Мы жадно вслушиваемся в каждое слово старца:

— Поздравляю вас с пятым днем Великой Игры! Вчера игроки блестяще выполнили задание, проявив ловкость, находчивость и продемонстрировав командный дух. Надеюсь, вы смогли насладиться последующим заслуженным отдыхом. Ровно половина пути успешно пройдена, но вы по-прежнему ни на шаг не приблизились к ответу на основной вопрос: что же объединяет собравшихся здесь больше, чем вы можете себе представить? Сегодняшнее задание поможет найти решение этой нелегкой задачи.

Вчера я уже упоминал, что Корпорация Антакарана ожидает от победителя умения жертвовать. Сегодня вам придется пожертвовать кем-то по-настоящему. Отдать чью-то жизнь в обмен на возможность двигаться дальше. Слушайте внимательно: ровно в 17:00 игроки должны привязать выбранную жертву к столбу, расположенному на месте локации, найти которое не составит труда — дорога помечена характерными символами. Если этого не случится, в 17:01 сдетонируют два координатора в случайном порядке. А это значит, что два игрока погибнут. Лишь коллективно выбранная жертва сможет предотвратить трагедию. Воспользуйтесь подсказкой:

«Поведайте друг другу ваши тайны,

Те, что хранят сердца, умы в печали,

Пусть станут страхи общим достоянием,

Которые мешают спать ночами.

Лишь обнажив перед друг другом души,

Раскрыв секрет свой темный перед всеми,

Вы сможете понять друг друга лучше,

И, может быть, найти Игры решение»

Сделайте верные выводы, Игроки! Удачи».

Экран гаснет, но никто из нас не может вымолвить ни слова, шокированные услышанным. Как я могла подумать, что все может быть хорошо?! Как чистота и невинность природы могли ввести меня в такое непростительное заблуждение?! Никогда в жизни ничего уже не будет хорошо!

— А утро так чудесно начиналось, — горькая усмешка на лице Алекса говорит мне о том, что он чувствует то же самое.

— Я не ослышалась? Они действительно хотят, чтобы мы выбрали кого-то среди нас и убили собственными руками?! — Би Би мотает головой, как будто оглушенная только что прозвучавшим обращением, — нет, это какая-то ошибка, это не может быть правдой. Маэстро с самого начала повторял, насколько ценна жизнь каждого игрока!

— Неоднократно пытаясь при этом хладнокровно убить нас. Нет, моя дорогая Би Би, это совсем не развлекательный квест, а беспощадная борьба за выживание. Я не знаю, какие извращенцы испытывают удовольствия, подвергая нас своим гнусным испытаниям и постоянно бросая вызов нашей психике, да и мне все равно. Но знаешь что? Я буду играть до конца за себя и за своего брата. Нравственность и мораль не стоят на этом острове ни гроша. Так же как и любая жизнь. Антакарана ждет от нас жертвы? Она ее получит! — Меня бросает в дрожь оттого, насколько холодно звучат слова Блонды.

— Давайте не будем делать поспешных выводов. Мы никого не станем убивать. Надо с чего-то начать, например, с предполагаемого места убийства, — Алекс уже осматривает ближайшие деревья на наличие специальной пометки или какого-то указателя.

Я благодарна ему за попытку взбодрить нас, но на душе у меня скребут кошки. Еще никогда в жизни мне не приходилось чувствовать себя настолько беспомощной и потерянной. Как нам выбрать имя жертвы? По какому принципу мы должны решить за Создателя кому жить, а кому умирать? Какое право мы имеем примерять на себя роль Бога, и почему Корпорация считает, что может наделить нас таким правом? Но моя самая главная боль — это люди, которые стали мне так близки. Я даже не могу подумать о ком-то в роли потенциальной жертвы. Даже несдержанный и порой жестокий Раннер не заслуживает такого ужасного предательства. Затишье бывает перед бурей. Наша вчерашняя идиллия и беззаботное утро были ничем иным, как зловещей паузой перед настоящей трагедией. Вот оно — наше самое сложное задание, переломный момент. То, чего так опасалась и о чем меня все время предупреждала Лилу. Какое счастье, что ей не пришлось услышать то, что только что окончательно убило во мне веру в существование вселенского добра.

Найти место локации не составляет большого труда. Холео первым обнаруживает маленький красный символ Антакарана у подножия ротанговой пальмы. Не проходит и десяти минут, как мы выходим на небольшую поляну. Зрелище, открывшееся нашим глазам, заставляет меня поежиться, несмотря на полуденную жару, а Би Би уткнуться носом в грудь Холео и заплакать. Посреди поляны находится каменный столб с человеческий рост, установленный на небольшой платформе с характерной разделительной полосой по диагонали, подобно той, что мы видели вчера на клетках шахматной доски. Наверное, в обозначенный момент люк откроется и столб вместе с привязанной жертвой погрузится...да, куда он погрузится? Что случится с этим несчастным? Может ли это быть очередным испытанием на прочность и в конце он или она, улыбаясь, выйдет и скажет, что это было всего лишь небольшое свободное падение, закончившееся мягким приземлением на батут... Внутренний голос подсказывает мне, что эта конструкция смертоносна, при чем на самый ужасный манер. Мне зябко даже просто стоять рядом, поэтому я торопливо отворачиваюсь, всей душой желая, как можно быстрее покинуть это гиблое место.

Судя по всему, другие игроки испытывают то же самое. Абсолютно подавленные, мы направляемся обратно на Платформу. При этом стараемся всячески избегать взглядов друг друга.

— Я все же захвачу с собой веревку, — говорит Раннер. Никто не осмеливается возразить.

Вернувшись на Платформу, никто по-прежнему не произносит ни слова. Да и что можно сказать в такой ситуации?

— Давайте начнем обсуждение, важна каждая минута, — я не ожидала от Ю такого мужества: начать первой самый непростой разговор в жизни. — Что вы так смотрите на меня? У нас есть всего лишь пять часов на выполнение этого задания, а мы все еще сидим как истуканы, не в силах начать действовать, — голос ее звучит почти сердито, но это лишь способ скрыть бурю эмоций, бушующую в каждом из нас в этот момент.

— По какому критерию мы должны выбирать жертву? — Планк, наконец, высказывает вслух то, что так терзает каждого из игроков.

— Рано судить об этом. Для начала мы должны выполнить первую часть задания. Я вчера говорила, что отгадка лежит на темной стороне наших жизней. Больше всего на свете я мечтала бы оказаться неправой, но видимо это неизбежно.

— Я соглашусь с Ю, — Раннер обводит всех присутствующих взглядом и продолжает с ухмылкой, — мы должны поделиться друг с другом нашими самыми страшными тайнами, грязными секретами и мерзкими грехами. Возможно, тогда станет понятно, какой именно жертвы ждут от нас организаторы.

— А что, если у нас получится найти ответ на главный вопрос Квеста и тогда нам и вовсе не придется никого убивать? Ведь в этом случае дальнейшая игра потеряет свой смысл...

— А ведь Лавина права! — Алекс взволнованно вскакивает на ноги, — может быть, цель этого задания найти ключ к основной головоломке? А когда еще люди готовы добровольно рассказать о самом сокровенном и постыдном, если не под страхом смерти?!

По крайней мере, это первая здравая мысль с момента обращения Маэстро, поэтому мы торжественно обещаем друг другу быть честными и играть с открытыми картами до конца. Воцаряется молчание. Никто не решается первым обнажить свою душу. Я судорожно вспоминаю, что такого ужасного могла совершить, и в каком грехе пришло время покаяться. Мне ничего не идет в голову. Как и все люди, я далека от совершенства, тем сложнее зацепиться за что-либо особенное, выделяющее меня из среднестатистического порочного круга.

— Сколько можно молчать? Это не поможет нам продвинуться дальше. Позвольте тогда мне начать это дьявольское собрание. Возможно, я итак слишком долго молчала, — второй раз за день Ю удивляет меня своей решимостью. Она рассказывает свою историю твердым, уверенным голосом, но за каждым ее словом слышна накопившаяся душевная боль и поедающее ее изнутри чувство стыда.

Чен Юймин, а для нас просто Ю, всегда была одной из самых старательных и подающих надежды студенток на факультете журналистики в Фуданьском университете в Шанхае. Ее отличало не только усердие и живой ум, но и нюх на различного рода сенсации, происшествия и скрытые факты. Девушка всегда была окружена большим количеством друзей и знакомых и с радостью бралась за самые сложные задания и репортажи. По окончанию университета ей предложили несколько неплохих рабочих мест, но все это не соответствовало ожиданиям юной журналистки. Ю устроилась работать в редакцию небольшой местной газеты и выполняла, главным образом, ассистентскую работу, параллельно вела колонку о происшествиях, записанных с чужих слов. Девушка понимала, что ей просто необходима прорывная статья, открывающую для нее мир большой журналистики, о котором она грезила с детства. Мысленно Ю всегда присутствовала в центре событий, вращалась во влиятельных кругах и брала интервью у самых известных личностей. На деле же она приносила в очередной раз кофе шефу и писала рутинный короткий очерк, который, она была уверенна в этом, никто не читает.

В то время в Китае пользовалась огромной популярностью юная актриса по имени Ду Минчжу. Благодаря красивой внешности и невероятному актерскому таланту актриса блистала не только в отечественных, но и в зарубежных кинофильмах. К великой радости ее поклонников, Ду Минчжу снялась в четырех голливудских фильмах и не раз становилась звездой европейских кинофестивалей. Насколько талантлива на публике, настолько же скрытна была актриса во всем, что касалось ее личной жизни. Папарацци без конца пытались выведать подробности быта, увлечений и интимных отношений 28-летней кинозвезды за пределами киностудий и светских приемов, но ничего особенного не всплывало. Тогда Ю решила, что это ее шанс. Какое-то шестое чувство подсказывало журналистке, что-то скрывается за загадочной личностью народной любимицы. И тогда Ю начала следить за Ду Минчжу, становясь все более и более одержимой ей. Юная журналистка следовала за женщиной по пятам днем и пряталась в кроне деревьев ночью. И, наконец, ее звездный час настал. Однажды в воскресный день Ду Минчжу, переодетая до неузнаваемости, покинула свой дом через черный ход и, сев в незнакомый автомобиль, куда-то направилась. Сердце Ю готово было выпрыгнуть из груди. Осторожно, стараясь держаться на безопасном расстоянии, девушка следовала за актрисой на своей машине. Спустя некоторое время, Ду Минчжу подъехала к небольшому аккуратному дому, который оказался интернатом для детей-инвалидов. Этого для Ю было достаточно. Подгоняемая азартом и нюхом на предстоящую сенсацию, журналистка устроилась работать туда. Это не составило особого труда, учитывая небольшое количество желающих. В обязанности Ю входили помощь по уходу за детьми и по хозяйству, работа на кухне и во дворе. Прошло совсем немного времени, и журналистка нашла то, что искала — информацию о загадочном визите своего объекта. В возрасте 17 лет, когда Ду Минчжу уже светила блестящая карьера киноактрисы, она родила девочку с врожденным пороком — абсолютной глухотой. Никто не знал отца, даже собственные родители Ду Минчжу. Из-за страха распрощаться с актерской карьерой в самом ее начале, а также тяжелой ноши воспитания ребенка-инвалида, Ду Минчжу с помощью родителей отдала дочь в интернат. Периодически она приезжала туда и смотрела на 11-летнюю девочку издалека, никогда не приближаясь к ней, чтобы заговорить. При этом актриса жертвовала немаленькие деньги, и персонал дома-интерната охотно хранил молчание в обмен на щедрые взносы.

Не прошло и 24 часов после выхода истории в печать, как она стала абсолютной сенсацией. Поклонники Ду Минчжу обрушились на любимую актрису с яростной критикой. В Китае, где царит культ семьи и детей и далеко не каждая семья может позволить себе иметь второго ребенка, а детей именуют «маленькими императорами», ее поступок был расценен как непростительное преступление. Конечно, было немало фанатов, высказывающихся в ее защиту. И все же большинство просто сходило с ума от негодования, посылая в адрес актрисы все: от безобидных упреков до реальных угроз. Ю, в свою очередь, стала получать предложения о работе от самых известных журналов и телевизионных каналов, и ей оставалось лишь выбирать. Но несмотря на достигнутую цель, журналистка не испытывала радости. Напротив, все это время она ходила сама не своя, мучимая глубокой тревогой и печалью. Через четыре месяца после выхода статьи Ду Минчжу покончила с собой, не в силе справиться с обрушимся негодованием зрителей, собственным чувством вины и страхом грозящего конца своей блистательной карьеры. Перед тем, как сесть в машину и завести мотор в гараже своего дома, она оставила прощальную записку с извинениями и просьбой никого не винить. Но Ю знала точно, кто повинен в смерти женщины.

— С тех пор не проходило и ночи, чтобы я не видела Ду Минчжу в своих снах. Сейчас я работаю в престижном журнале, но меня не покидает ощущение, что этот успех построен на костях. Глубокое чувство вины и отвращения к самой себе сидят во мне и мешают спокойно жить. Даже самым близким я не рассказывала об этом. Никто и никогда не упрекал меня в ее смерти. Кроме одного — моей совести. Я подружилась с Ли Шуанг, дочкой актрисы, но никогда не говорила о том, кто я такая и что знала ее мать. Эта девочка - одно из самых чистых и добрых существ, которых мне приходилось встречать на жизненном пути. Всеми силами я старалась уберечь ее от обрушившегося внимания журналистов. Кому как не мне известен их неуемный волчий аппетит, вызываемый запахом сенсации! Совместно с персоналом детского дома нам удалось перевести девочку в другое учреждение, где ее никто не найдет. Если я выберусь с этого проклятого острова, то удочерю Ли Шуанг и, возможно, хотя бы немного смогу искупить свою вину.

Когда Ю замолкает, никто не в силах сказать ни слова. Во мне борются два чувства: с одной стороны, негодование и злость на Ю, которая испортила судьбу человека, с другой стороны, я могу себе представить и понять амбиции молодой журналистки. Кроме того, Ду Минчжу бросила в беде собственного ребенка ради карьеры, так чем она лучше Ю? Может быть, это было наказание актрисы, которое она добровольно выбрала для себя. В этом случае роль Ю в развернувшейся драме была минимальной. Кто я такая, чтобы судить ее? Заслуживает ли девушка смерти за свой проступок? Ответ однозначен: нет.

— Мне правда стало легче, — вдруг тихо говорит Ю, — теперь, когда кто-то знает об этом. Спасибо за внимание...

— Как это ужасно! — Би Би вскидывает руки к небу и начинает всхлипывать, — сколько в мире боли и несправедливости! Бедный ребенок!

— Что ж, наверное, в этом месте моя история будет наиболее уместна, — вздыхает Алекс, прерывая причитания Би Би. От нервного ожидания я натянута, как струна, в страхе услышать что-то ужасное, что способно изменить мое мнение о нем.

— На самом деле мне нечего особенно рассказать. Раньше я был...ммм...не очень честен с девушками. У меня были свои представления об отношениях. Однажды я провел три ночи с однокурсницей, после чего мой интерес резко угас — как всегда бывает в таких случаях. Я начал всячески избегать ее, искренне сожалея, что не выбрал кого-то более отдаленного от меня. Это было мукой — сидеть на лекциях и чувствовать ее несчастный взгляд на своей спине. Она начала преследовать меня, приходить и стоять часами у дома. Все разговоры о прекращении отношений заканчивались ее слезами, но на следующий день все начиналось по-новой. Однажды она вскрыла себе вены, но, к счастью, девушки успели спасти.

Мы все слушаем, ожидая продолжения. «Интересно, Алекс это имел в виду, когда говорил, что не так хорош, как кажется на первый взгляд?» — мелькает в моей голове.

— Вообще-то это все. Она выжила и перешла в другой институт. А я с тех пор стал более избирательным в своих связях.

— Неужели ты действительно думаешь, что именно это ожидали услышать от тебя организаторы, хвастливый Казанова? — вдруг накидывается на него Блонда, — это твой грех? Не смеши нас!

— Но это правда единственное, о чем я могу вспомнить, — разводит руками Алекс, — в отличие от Ю, мне потом все знакомые и друзья еще долго полоскали мозги, пытаясь внушить чувство вины и ответственности за «несчастную девушку».

— Это не честно, — не унимается Блонда, — твой рассказ больше похож на геройские похождения Дон Жуана, нежели на раскаяние грешника. Этого недостаточно.

— Ну, какой же я Дон Жуан, если только что не смог удовлетворить женщину, — Алекс пытается пошутить, но никто не смеется.

— Что ж, — презрительно кидает ему в ответ Блонда, — если у тебя не хватает мужества признаться, я расскажу о себе. Мне нечего скрывать. Я никогда не была примерной девочкой, и меня всегда мало волновало мнение окружающих. Единственным человеком, кто для меня что-то значил, был Энджел — моя плоть и кровь. А теперь он мертв. Поэтому слушайте и наслаждайтесь.

В отличие от Ю, Блонда смело и даже немного дерзко смотрит всем в глаза и рассказывает уверенным голосом в вперемешку с горькой усмешкой.

Уже в приемной семье Хелена или, как мы ее называем, Блонда доставляла немало хлопот. Она могла не появляться в школе на уроках, водила дружбу со старшеклассниками с плохой репутацией и периодически не ночевала дома. Полицейские были не редкими гостями в семье Сандберг, поскольку поводов было действительно немало: «ваша дочь разбила витрину магазина» или «Хелена Сандберг украла выставочный образец перед бакалейной лавкой» или «господин Сандберг, мы уважаем Вас и Вашу супругу, но публичное оскорбление полицейского вашей дочерью — это уже перебор». Каждый раз все шло по отработанному сценарию: приемный отец заглаживал конфликты благодаря своим связям, а Блонду ждало дома жестокое телесное и моральное наказание, в процессе которого девочка давала в очередной раз клятву взяться за ум. Проходило совсем немного времени, и она нарушала ее в очередном приступе внутреннего протеста. Неизвестно, куда бы завела ее кривая дорожка, если бы не Энджел и господин Бьёркман. Грегер Бьёркман появился в ее жизни в старшем классе школы. Он был преподавателем естественных наук в Гётеборгском университете и приезжал в маленький городок Лерум проводить лекции по биологии для старшеклассников. Блонда записалась на его курсы из любопытства, наслышавшись от других девочек в классе об «очень симпатичном молодом ботанике». На первом же занятии она, как зачарованная, слушала об удивительном мире флоры и фауны. Неожиданно для себя девочка увлеклась биологией и, как выяснилось, демонстрировала выдающиеся способности. Блонда резко порвала отношения со своей плохой компанией, стала делать уроки и получать хорошие оценки. Господин Бьёркман всячески помогал ей, давал дополнительные материалы и литературу.

«Ты решила, что будешь делать после окончания школы?» — спросил он однажды свою самую увлеченную ученицу. «Изучать биологию!» — Блонда сияющими глазами посмотрела на человека, который открыл для нее такой живой и интересный мир. Ответ вырвался сам собой, потому что, по правде говоря, никогда до этого девочка не задумывалась о своем будущем. «Я не ожидал другого ответа», — удовлетворенно улыбнулся учитель.

С этого момента он стал все свое свободное время проводить с Блондой, помогая ей готовиться к поступлению в университет. Он стал для нее самым близким другом после Энджела и главным наставником. Но самое главное, Грегер стал для Блонды единственным взрослым, которому она могла доверять и с которым делилась своими девичьими секретами. Приемная семья держала с девочкой нейтралитет и практически не интересовалась ей, пока она не доставляла неприятности. И вот наступил тот важный момент в ее жизни: благодаря своим стараниям и помощи господина Бьёркмана, Блонда поступила на первый курс биологического факультета в Гётеборге. Она была вне себя от счастья, возможности наконец-то покинуть свою приемную семью, и что-то подсказывало ей, что это чувство было взаимным. К ее великому огорчению, Энджел уехал в Стокгольм, чтобы заняться профессиональным плаванием. Брат и сестра теперь очень редко видели друг друга, поэтому единственным близким человеком в новом окружении для Блонды остался Грегер.

Оказавшись одна в большом городе, Блонда сразу взялась за учебу. Еще никогда она не была так счастлива. Созваниваясь регулярно по телефону с Энджелом, она увлеченно рассказывала о препарировании лягушек, мышек и прочих тварей, выращивании в пробирках каких-то экзотических растений или забавных традициях в общежитии. Все шло слишком хорошо, чтобы быть правдой. Когда Блонде исполнилось 20 лет, Грегер признался ей в любви. В этот момент мир девушки рухнул. Она привыкла видеть в нем отца, которого у нее никогда не было. И вот он сидел напротив нее в каком-то студенческом кафе и пламенно говорил о своих чувствах, как выяснилось, вспыхнувших еще при их первой встрече. Блонда молча слушала все эти, как ей казалось, омерзительные слова. Ей хотелось закричать, закрыть уши и убежать, но она продолжала сидеть за столом, парализованная внезапным откровением. Грегер ошибочно принял ее молчание за согласие и, улыбаясь, взял руку девушки, поднес к губам и нежно поцеловал ее. Этот жест как будто вывел Блонду из ступора, она вскочила на ноги и, не в силах сказать ни слова, выбежала из кафе. Закрывшись в своей комнате, она прорыдала всю ночь, никак не реагируя на попытки Грегера поговорить. На следующее утро девушка холодно и твердо заявила ему, глядя прямо в глаза: «если ты еще раз попробуешь приблизиться ко мне хотя бы на метр, я вызову полицию и расскажу о твоих домогательствах, грязный извращенец».

В этот же день она уехала к Энджелу в Стокгольм и провела рядом с братом три дня, то плача в его объятиях, то забываясь тяжелым сном. После этого Блонда вернулась в университет и пустилась во все тяжкие. Она вновь связалась с плохой компанией взрослых студентов, принимала участие в алкогольных вечеринках, пробовала легкие наркотики и спала с разными мужчинами. Пару раз ее почти исключили из университета. Блонда догадывалась, благодаря кому ей удавалось сохранить место. И внутренний протест толкал ее на новые злоключения. Однажды утром на пороге ее комнаты стоял Энджел. «Я не уйду отсюда, пока ты не пообещаешь прекратить свою разгульную жизнь и взяться за учебу», — строго сказал он. И именно так оно и было. Брат караулил сестру, физически не пускал ее на вечеринки, утешал ночами, выслушивал молча приступы гнева и ругани, убирал комнату и готовил для них обоих еду, к которой Блонда даже не желала прикасаться. Его терпение и братская забота постепенно привели девушку в чувство. Да, она должна была жить дальше и закончить университет. Она не имела права разрушать свою жизнь из-за одного человека. Когда Энджел уезжал, он обнял сестру на прощание и спросил: «Почему ты даже не попыталась дать ему шанса?»

«Кому?»

«Грегеру? Он действительно всегда хорошо к тебе относился и помогал идти к своей мечте. Может быть, такой и должна быть искренняя бескорыстная любовь мужчины к женщине?»

«Энджел», — предупреждающе зашипела на него Блонда.

«Все, молчу-молчу, — засмеялся он. — Веди себя хорошо, а не то мне придется из-за тебя пропустить целый семестр».

Он ушел, а в душе Блонды поселились глубокие сомнения, которые грызли ее ночами, трансформируясь в кошмары. Слова Энджела заставили девушку посмотреть на ситуацию с другой стороны. Она почти сожалела о том, что так жестоко прогнала верного и преданного Грегера из своей жизни. Ни разу за все время знакомства он не дал ей повода усомниться в искренности своих намерений или как-то скомпрометировать ее. И все же он предал ее, ведь так? Гордость и страх быть отвергнутой помешали девушке хотя бы попытаться поговорить с Грегером снова. Так прошел еще год, Блонда закончила университет и вышла замуж в надежде завести хорошую прочную семью. Спустя год ее муж начал пить и поднимать на жену руку в приступах дикой и не всегда необоснованной ревности.

— Иногда я спрашиваю себя, как бы выглядела моя жизнь, если бы я осталась с Грегером. Боже мой, ему было тогда всего 35 лет, а он казался мне старым извращенцем. Я много сделала плохого в жизни, но ни о чем не жалею. Кроме того, что даже не попыталась попросить прощения у моего друга и наставника, прислушаться к своим внутренним ощущениям или дать ему шанс высказаться до конца. И это то, что мешает мне спать ночами, — заканчивает она с горечью.

Мы все потрясены до глубины души этим рассказом. Мне хочется сказать что-то подбадривающее, но ничего не приходит в голову. Такая красивая и ветреная на первый взгляд девушка оказалась глубоко несчастным и противоречивым человеком. Она как будто замечает мое сочувствие на лице и резко меняет интонацию:

— Не надо на меня так смотреть. Я в порядке и не нуждаюсь в дружеских советах. Из своего детства я вынесла еще одну привычку: красть. Сначала намеренно, так как мне все время казалось, что судьба обделила меня и дала другим намного больше, поэтому это было мое законное право — отбирать что-то у других и тем самым немного компенсировать собственную неполноценность. Потом это переросло в бессознательное воровство.

Что ж, она добилась своего: моя степень сочувствия и симпатии к Блонде заметно уменьшилась. Остальные игроки удивленно смотрят на эту миловидную девушку.

— Не верите? Тогда скажи мне, Марта, где твои золотые часы на цепочке?

— Они у тебя? — Марта говорит ровным хриплым голосом, но глаза ее выдают: внутри она далека от спокойствия, — это единственная вещь, доставшаяся мне от покойной матери, а ей от ее матери. Наша семейная реликвия. Тебе придется вернуть мне часы, — теперь в ее хриплом голосе звучит неприкрытая угроза.

— Верну, не надо драматизировать. Я взяла их случайно. А ты, Раннер, пытаешься показаться нам сильным и независимым, но кто эти женщина и красивая девушка на двойном фоте в твоем амулете на шее? — она насмешливо смотрит на Раннера.

— Не смей прикасаться к их фотографиям! — он приходит в ярость и сжимает кулаки, — это мои мать и сестра. И ни тебя, ни кого-либо еще это не касается.

«Как верно подмечено, что от любви до ненависти один шаг», — отмечаю я про себя.

— Ошибаешься, — говорит она с дьявольской улыбкой на лице, — это всех нас касается. Теперь наша внутренняя боль должна стать общим достоянием, забыл?

С этими словами Блонда поворачивается к экрану и громко кричит:

— Что, грязные ублюдки, вы довольны этим представлением? Вам нравится, как мы выворачиваемся на изнанку, чтобы только угодить вам?! Подождите, это только начало! Оставайтесь на местах до конца представления!

Затем она поворачивается к Алексу и говорит ему своим самым соблазнительным тоном:

— Так что там с моими тараканами? Если они тебе так не нравятся, то загляни в дневник своей подружки. Вот удивишься.

От моего сочувствия к Блонде не осталось и следа. Я почти готова собственноручно привязать ее к столбу. Единственное, что меня сдерживает от соблазна накинуться не нее и ударить, это осознание того, что такое вызывающее поведение является лишь способом скрыть свою внутреннюю боль и обиду на весь мир. Об этом она сама только что поведала нам во всех красках. Чтобы прекратить этот театр и предотвратить цитирование Блондой моих наблюдений, я торопливо прерываю ее.

— Тебе лучше успокоиться, мы еще не закончили. Моя очередь поведать свою историю.

Для меня невыносима одна лишь мысль о том, чтобы рассказать о своих переживания кому-то еще, а тем более, всей Корпорации Антакарана, которая, вне всякого сомнения, отслеживает каждое наше слово. Не знаю, откуда все могло стать известно организаторам, если я так тщательно скрывала пережитое все эти долгие годы даже от себя самой. Но если они хотят, чтобы я рассказала свою страшную тайну, то иметься в виду может только это. Я смотрю на Лилу, которая, как обычно сидит под своим деревом и передвигает шахматные фигурки. Кажется, она не следит за нашим разговором. Но услышав мой голос, девочка поворачивает голову в моем направлении, и на секунду я вижу на ее симпатичном лице неподдельный интерес. Это немного подбадривает меня, и я начинаю:

— Когда мне было пять лет, моя старшая сестра погибла в ужасной автомобильной катастрофе. Водитель грузовой машины врезался в детский экскурсионный автобус, не справившись с управлением. Большинство пассажиров отделались незначительными ушибами и легким испугом. Но пятерым школьникам повезло меньше. Понятие «везение» очень относительно. С этой точки зрения четверым из них посчастливилось умереть на месте, либо в течение первого часа от несовместимых с жизнью травм. Моей сестре Юлии «повезло» меньше всех, точнее «не повезло больше всех» — она умирала в реанимации в течение долгих трех дней, которые показались нашей семье целой вечностью. И впервые за мою непродолжительную жизнь я испытала чувство глубокой обиды на своих родителей.

Произнося эти слова вслух, я как будто перемещаюсь на двадцать лет назад и оказываюсь в нашей старой квартире — так неожиданно ярко оживают погребенные глубоко во мне переживания. Мама сидит безучастно перед телевизором и смотрит одну программу за другой, даже не запоминая их названия. На коленях у нее лежит старый кот, которого она периодически поглаживает. Все ее действия лишены всякой осознанности и напоминают скорее механические движения робота. Я сижу рядом на коврике и пытаюсь играть со своей тряпичной куклой, но ничто не доставляет мне удовольствия. Своим детским умом я еще не могу понять, что происходит, но это что-то пугает меня до глубины души, больше, чем чудовище в шкафу или укол в больнице. Больше всего на свете мне хочется прижаться к маме и услышать ее такой ласковый и спокойный голос, но инстинктивно чувствую, что сейчас это невозможно. Поэтому я тихо сижу рядом с тоской в душе, не смея подойти к ней в страхе быть отвергнутой. При этом завидую и ненавижу старого кота, который так беззаботно мурлычет на коленях мамы. В свои пять лет я ощущаю себя абсолютно одинокой, и сейчас как никогда нуждаюсь в защите и любви родителей. Но папа почти все время проводит в больнице с Юлией, а мама сидит перед телевизором, попеременно то плача, то отключаясь от всего происходящего.

«Мама, я хочу кушать. Испеки мне блины», — осторожно прошу я, чтобы хоть как-то привлечь ее внимание. Она молчит.

«Мама...»

«В холодильнике есть котлеты, возьми сама, ты уже большая», — резко говорит она, даже не глядя в мою сторону.

Не знаю, почему мне становится так обидно, но я начинаю громко всхлипывать. Постепенно мои всхлипывания переходят в горький плач. Через некоторое время я успокаиваюсь и молча направляюсь на кухню. Все это время мама ни разу даже не повернула головы в мою сторону.

Неожиданно раздается звонок телефона на кухне. Он такой резкий, что я подпрыгиваю от неожиданности. По инерции бегу к телефону, чтобы снять трубку.

«Нет! — кричит мама и срывается с места, — я сама возьму». Она стоит некоторое время рядом с телефоном, не в силах совладать с собой. Мне кажется, что с каждым разом звонок становится все пронзительнее и назойливее.

«Мама?»

Наконец, она берет трубку со словами: «Коля, как она?»

С каменным лицом она слушает несколько минут голос моего отца на другом конце провода, затем молча роняет трубку и сползает по холодильнику на пол.

«Вика, — шепотом говорит мне она, — Юлии больше нет. Остановка сердца».

Я не понимаю, что мама имеет в виду и представляю себе сердце своей сестры, которое почему-то куда-то ушло и вдруг остановилось, потому что потеряло дорогу домой.

«Это не страшно. Давай догоним его и покажем, как вернуться на место», — при этом я с энтузиазмом показываю пальцем на грудь.

Вместо ответа мама закрывает лицо руками и начинает громко рыдать. Она трясется всем телом и раскачивается взад и вперед, повторяя без конца «Юленька, моя малышка». Я робко пытаюсь дотронуться до нее, что-то сказать, но мама не слышит меня, словно забыв о моем существовании. Еще никогда в жизни мне не было так страшно и одиноко. Так мы сидим напротив друг друга до прихода отца.

Первые две недели после похорон Юлии прошли как в тумане. Я почти ничего не ела и не выходила из дома. Папа все время пропадал на работе, а мама постоянно находилась мыслями где-то далеко от нас. Когда она смотрела не меня, мне казалось, что она смотрит сквозь меня, и это доставляло мне самую сильную боль. Я очень сердилась на родителей, но еще больше на Юлию, потому что она украла у меня их внимание, да еще и оставила меня совсем одну в комнате, где в шкафу живет чудовище. Чтобы получить признание и любовь родителей, я начинала копировать сестру, ее выходки и манеру поведения. Мама очень злилась и кричала, чтобы я перестала рвать на части ее сердце, а я обижалась, убегала в свою комнату и плакала в подушку от обиды и бессилия. В такие моменты папа молча садился на край моей кроватки и говорил: «Вика, тебе не надо пытаться быть похожей на свою сестру. Мы любим тебя такой, какая ты есть. За то, что ты — это ты». Я не верила.

Постепенно мы все пришли в себя. С возрастом я поняла, что такое смерть, что случилось с сестрой и почему мои родители так странно вели себя в первое время. Поняла, но не простила. Всеми силами старалась вытеснить переживания из своей памяти и жизни. Это было не так сложно, учитывая, что Юлия стала темой-табу в нашей семье. Время шло, а меня не покидало чувство, что меня постоянно сравнивают с ней, что я замещаю свою сестру в сердце мамы и папы, но не вытесняю ее.

Конечно, я сама очень скучала по сестре, но проходили годы, и воспоминания стирались из памяти. К разочарованию отца, я оказалась не так блистательна в шахматах, как Юлия, никогда не любила и не умела готовить так, как это делала она, и мне было далеко до ее ангельской внешности. Но я всю жизнь старалась стать лучше и превзойти сестру во всем — учиться на отлично, стать гордостью класса, а затем группы в институте, выучить три языка и так далее.

— Родители очень гордятся мной. Но только сейчас я осознаю, что все мои труды и достижения были направлены на то, чтобы показать им, что я не хуже Юлии и имею право на то, чтобы занимать центральное место в их когда-то разбитых горем сердцах, — заканчиваю я с горечью свой рассказ.

Высказав все это вслух, мне вдруг становится невыносимо печально на сердце. Больше всего на свете мне хочется снова увидеть своих любимых родителей, крепко обнять их и рассказать всю правду. Я бы сказала, что больше не сержусь на них и от всей души попросила бы прощения за то, что была такой эгоисткой. Заверила бы их, что поняла и приняла нашу общую горечь утраты. Но самое главное — осознала, что никогда не была заменой своей сестре. Потеряв Юлию, родители вложили в меня всю свою любовь и нежность, предназначенную изначально на двоих. Я стала смыслом их жизни, и они просто хотели реализовать во мне все свои ожидания, также разделенные изначально на двоих... Только бы выбраться с этого проклятого острова, только бы успеть сказать все это! Какой же я была самовлюбленной и непроницательной все эти годы, не замечая очевидного: папа говорил правду. Мои родители любят меня за то, что я — это я. Удивительно, что все это время у меня так ловко получалось подавлять в себе подобные мысли и чувства. Тем интенсивнее они сейчас накрывают меня, тем крепче сковывает кольцо тоски мое ноющее сердце. Вспоминаю изречение своего отца, что боль, как коньяк: чем старше, тем крепче.

Заметив мое состояние, Алекс кладет мне руку на плечо и нежно прижимает к себе, говоря шепотом:

— Ничего, Лавина, ты правильно сделала, что поделилась своими переживаниями. Если поделить боль на двоих, то болит в два раза меньше. А нас тут вон сколько! Главное, что ты все для себя поняла. Лучше поздно, чем никогда. Наша задача, чтобы этого «никогда» не настало.

— Как трогательно, — усмехается Блонда. Но что-то подсказывает мне, что мой рассказ не оставил равнодушной и ее.

— Эти истории очень емкие, но они совершенно не продвинули нас хоть сколько-то к отгадке, — замечает Планк. — Блонда, Энджел и Лавина пережили глубокую травму в детстве, которая отразилась на их последующих жизнях.

— У меня было счастливое детство, — возражает Ю, — полное заботы и радостей, как и полагается единственному ребенку в семье. Эта версия не может быть отгадкой.

— Но и говорить о том, что все мы здесь безнадежные грешники, тоже большое заблуждение. Я — да, но Энджел всегда был честным, справедливым и очень добрым. Он как будто родился на другой планете и действительно был похож на ангела. Энджел не реагировал на зло, он как будто не замечал его и предпочитал уходить от конфликтов. Мой брат не вписывается в общую картину, поэтому этот вариант нам не подходит.

— Откуда ты можешь быть так уверенна в своем брате? — с сомнением в голосе спрашивает Планк.

— Благодаря такой степени доверия и взаимопонимания между нами, я не просто читала его мысли, но и чувствовала его душу. Поверьте, он никогда не смог бы навредить ни одному живому существу.

— Чтобы делать выводы, нужно выслушать всех игроков, — раздается хриплый голос Марты. Видно, что ей очень тяжело даются длинные разговоры, — слова доставляют мне физическую боль, поэтому я постараюсь рассказать вкратце, как совершила двойное убийство.

Все в немом изумлении поворачиваются в сторону Марты. Эта спокойная хрупкая женщина совершила двойное убийство? Совершенно никак не вяжется с ее образом. В процессе рассказа Марта часто останавливается, чтобы откашляться и растереть руками больное горло. При этом игроки бросают сердитые взгляды на Раннера, понимая, кто является виновником подобных сложностей для Марты. Он не отвечает на эти взгляды, разглядывая стол перед собой. Если бы я не знала Раннера, то могла бы подумать, что его мучает чувство стыда.

— Я вела счастливую тихую жизнь со своим мужем и двумя чудесными детьми. Заведовала лабораторий в научно-исследовательском институте. Мой супруг был одновременно и моим начальником. Мы оба изучали свойства различных горных пород. Все шло хорошо, пока мой сын не заболел тяжелой формой ботулизма. Днем и ночью сидела я возле кроватки Патрика с подключенной искусственной вентиляцией легких и молилась Богу, чтобы он оставил жить моего ребенка. Бог услышал меня, но у него были свои планы на моего сына. Патрик выжил, но недостаток кислорода на первом этапе болезни нанес тяжелый и, наверное, непоправимый вред его мозгу. Представьте, каково это для матери видеть своего красивого юного мальчика, прикованного к инвалидному креслу?! К каким только докторам я не обращалась, что только не пыталась сделать, все было бесполезно. В это время новая сотрудница, молодая и красивая лаборантка, начала преследовать моего мужа. Она постоянно следила за ним, я не раз замечала ее силуэт даже в темноте нашего дома. Измотанная болезнью сына и подозрениями в неверности мужа, я не раз кричала на него, чтобы шел к своей любовнице и оставил нас в покое. Сидя у кровати больного ребенка, жизнь которого только-только началась, чтобы закончиться, я винила эту девицу во всех наших несчастьях. У меня просто не было сил терпеть ее присутствие около моей семьи. Неожиданно я забеременела, и мой муж искренне радовался этому событию, рассматривая его как наш шанс на возобновление нормальных отношений. Мне же казалось, что я предаю Патрика и краду у него то время, которое будет требовать на себя новый ребенок. На работе случился скандал, и новая лаборантка ушла с работы. И все равно она регулярно появлялась в непосредственной близости от моей семьи, ведомая навязчивой идеей отобрать моего супруга. Не выдержав всей свалившейся на мои плечи нагрузки, я пошла на аборт. Во время операции узнала, что была беременна близнецами. В последствии очень жалела о содеянном и была безутешна. Но мне пришлось очень тяжело поплатиться за свой проступок: муж все же ушел от меня, бросив в лицо, что своим поведением я сама толкнула его в руки к той девушке. Я собрала всю свою волю в кулак, чтобы не сломаться, ведь на мне по-прежнему была дочь и парализованный сын. Сказала себе, что найду способ спасти Патрика. И всю свою жизнь посвятила детям — они стали моей болью, но и моей радостью. Ради них я смогла справиться с призраками прошлого и жить более-менее нормальной жизнью. Больше мне нечего рассказать. Судите сами, много этого или мало, чтобы осудить меня.

Я никак не могу прокомментировать рассказ Марты, потому что не представляю себе, что значит иметь больного ребенка. Но Би Би слушает ее, кусая губы, и ее глаза в который раз за день наполняются слезами:

— Бедная, несчастная Марта, — всхлипывает она, — через какой ад тебе пришлось пройти!

— Этот ад ничто в сравнении с тем, который мне придется пережить после того, как я представлюсь перед Богом, — спокойно отвечает она, — и это будет заслуженно.

— А вы все здесь далеко не такие благородные, какими хотите казаться, кучка лицемеров! — презрительно ухмыляется Раннер, и у меня возникает непреодолимое желание размазать эту самодовольную улыбку по его физиономии, — по крайней мере, я единственный из вас, кто не притворялся с самого начала и был тем, кем являюсь на самом деле.

Никто даже не пытается ему возразить или что-то сказать в свое оправдание.

— И этим я обязан своему «любимому» папочке. Я вырос в штате Аризона, в небольшом городке недалеко от Тусона в беспросветной нищете нашего клоповника, гордо именуемого «квартирой». Моя мать Элли выкладывалась на двух работах — официанткой в местной забегаловке и горничной в вонючем придорожном мотеле - чтобы хоть как-то прокормить семью. Отец Ричардс перебивался мелкими подработками в строительной сфере и все вырученные деньги благополучно пропивал. Я не помню, чтобы он хоть раз подарил что-то мне, сестре Эни или матери. Вместо этого он регулярно унижал и избивал мать. Я никогда не понимал и, наверное, не пойму, почему она вышла за него замуж. Наверное, в жалкой попытке устроить свою неудавшуюся жизнь и иметь рядом кормильца. Обычно Элли безошибочно чувствовала нарастающую волну агрессии, исходящую от него и передающуюся к ее рецепторам по спертому воздуху нашей тесной квартиры. В эти моменты она спокойным голосом приказывала нам с сестрой уйти в свою спальню. Спрятавшись за дверью, мы, дети, с ужасом слушали, как отец издевался над нашей матерью и ничего не могли сделать, испытывая перед ним парализующий страх. В первый раз Ричардс поднял руку на сестру Эни, когда ей исполнилось семь лет. Она ослушалась его и убежала играть с подругами. С тех пор ни она, ни мама никогда не были в полной безопасности, а я, трус, ничего не мог с этим поделать.

Тот день я вспоминаю с большим наслаждением. Мне едва исполнилось 12 лет. Мы сидели вчетвером за ужином, и Ричардс был уже изрядно подвыпившим. Как и мать, мы научились точно определять его настроения, и сейчас он кипел изнутри гневом, лишь ожидая повода, чтобы выйти из себя.

«Элли, суп сегодня просто отвратителен и к тому же пересолен», — прорычал он, но мать продолжала спокойно есть, не поднимая глаз от своей тарелки.

«Опять эта фасоль! Я не козел, чтобы кормить меня всякой травой, слышишь? Хорошая жена должна кормить своего мужа мясом», — он швырнул ложку на пол и следом смахнул рукой тарелку с остатками супа.

«У нас нет денег на мясо, Ричардс, ты же знаешь! — мама, наконец, подняла голову и посмотрела прямо в глаза отцу, — моей зарплаты едва хватает на продукты, а счета за квартиру растут с каждым днем. Мы рискуем оказаться на улице!»

«Если бы ты нашла нормальную работу, а не крутила своей задницей перед мужиками, таких бы проблем не было», — Ричардс перешел на повышенные тона.

«Саймону нужны ботинки, старые уже совсем прохудились», — Элли как будто прорвало. Мысленно я умолял ее замолчать, но видел, что маму не остановить.

«Ему стоит носить обувь аккуратнее», — отец с угрозой посмотрел в моем направление. Он ни разу не трогал меня, в отличии от матери и Эни, тем не менее его взгляд всегда пугал меня до дрожи в коленях.

«Ричардс, тебе нужно найти нормальную работу! Так больше не может продолжаться!» — мама резко вскочила из-за стола, и я видел, как глаза ее наполнились слезами отчаяния. Глаза Ричардса же налились кровью.

«Дети, идите к себе!» — прорычал он приказным тоном. Эни тут же сорвалась с места и побежала в спальню. Я продолжал сидеть на своем стуле, как вкопанный, не в силах сдвинуться с места и оставить мать один на один с этим извергом.

«Саймон! Сказано тебе, убирайся отсюда!» — в его голосе звучала неприкрытая угроза.

«А то что?» — вдруг дерзко спросил я. Мое внутреннее состояние никак не соответствовало этому тону, ведь меня всего колотило от страха. В тот момент мне казалось самым важным не показать этому исчадию ада свою внутреннюю слабость. Сначала он посмотрел на меня с удивлением, и я подумал, что, может быть, в этот раз все обойдется и для меня, и для матери. Но затем Ричардс закипел от ярости и отвесил мне звонкую пощечину. Щека горела огнем, боль оттуда мигом разнеслась по всему телу, но я даже не схватился за нее рукой, а продолжал смотреть отцу прямо в глаза.

«Сынок, прошу тебя, иди в свою комнату. Ричардс, оставь его в покое», — услышал я слезный и до смерти напуганный голос матери. Что-то щелкнуло в моей голове, и я набросился на Ричардса. Он был так поражен, что даже не успел опомниться, как лежал на полу. А я продолжал бить его ногами и наносить удар за ударом кулаками, даже когда на кафельном полу кухни образовалась огромная алая лужа. Даже когда он потерял сознание, я продолжал пинать его со всей своей юной силой, вымещая гнев за долгие годы боли и унижений. Слезы текли по моим щекам, и я выкрикивал какие-то ругательства. Уверен, что убил бы его, если бы мама и Эни не оттащили меня от старика. Его отнесли на кровать. Выяснилось, что я сломал ему нос и пару ребер. Когда отец пришел в себя, он пообещал, что не оставит этого просто так и упечет меня в колонию для несовершеннолетних.

«Я не боюсь тебя больше. Если ты еще раз хоть пальцем коснешься мамы или Эни, я достану тебя из ада и убью, слышишь ты, жалкий кусок дерьма?»

Думаю, это были не столько мои слова, сколько интонация, которая так напугала Ричардса. По непонятным мне причинам он так и не подал на меня в суд, а через неделю собрал свои вещи и навсегда оставил нас, переехав к своей матери в штат Техас. После этого нам всем сразу полегчало. Не было больше обременяющих долгов перед его дружками, мама распрямила плечи и даже начала петь, занимаясь домашним хозяйством. Я устроился в мамин мотель разнорабочим параллельно с учебой в школе и получал хоть и небольшие, но такие необходимые нашей семье деньги. Я ни о чем не жалею. Даже если бы я тогда убил его и отправился в тюрьму, свобода матери и сестры стоили того. Хотя нет, не совсем так. Я жалею о том, что не сделал этого раньше, а терпел беспредел ненавистного тирана, как последний трус.

Здесь нечего возразить, поэтому все молчат. Возможно, на его месте так поступил бы каждый мужчина.

— Конечно, это еще не все. Я был, как это принято называть, трудным подростком. Та нищета, в которой жила моя семья, не позволяла мне носить хорошую обувь и дорогую одежду, проводить свободное время в приятных местах и в хороших компаниях. Поэтому мне всегда приходилось добиваться признания так, как я умею: грубой физической силой. В школе меня боялись, отличники обходили стороной, а плохие парни искали моего покровительства. Хорошие девочки в ужасе сторонились меня, а плохие кидались на шею. Меня это вполне устраивало.

Я пообещал себе, что больше никогда не допущу, чтобы кто-нибудь обидел моих маму и сестру. Прошло немного времени, и из гадкого утенка Эни превратилась в прекрасную и изящную молодую девушку. Она ненавидела меня, поскольку все парни обходили ее стороной, боясь, что придется иметь дело с ее чокнутым братом. Я не пускал ее ни на какие вечеринки, а те редкие бедолаги-ухажеры, пребывающие в неведении, после короткого разговора со мной навсегда забывали дорогу к нашему дому. После такого она обычно запиралась в своей комнате и ревела навзрыд, называя меня самыми гадкими, на ее взгляд, словами. Мне было непросто, но я был уверен, что таким образом обеспечиваю ее безопасность.

В старшем классе Эни понравился молодой и красивый учитель музыки мистер Эдиссон. Я, конечно же, ничего не знал об этом. Однажды она вернулась домой вся в слезах. После долгих расспросов, сестра все-таки призналась в том, что случилось. Мистер Эдиссон всячески оказывал ей знаки внимания, и однажды позвал на свидание. Эни была на седьмом небе от счастья и больше всего боялась, что по ее светящимся глазам я о чем-то догадаюсь и помешаю частью с возлюбленным. Он повез ее в кинотеатр под открытым небом и поцеловал посередине фильма. Это была искренняя любовь в глазах моей сестры. До тех пор, пока он не начал ощупывать ее в «тех самых местах». Тут Эни охватила вторая волна рыданий, и я с трудом разобрал дальнейшие слова. Мистер Эдисон говорил всякие непристойности о том, что она уже не маленькая и нет ничего плохого в ее желаниях. «Я ему сказала, что ничего от него не хочуууууу», — Эни всхлипывала, как маленькая девочка, периодически вытирая нос рукавом. После долгих уговоров, он наконец-то привез девушку домой. Мне было достаточно услышанного. Я пулей вылетел из дома. Эни, вдруг поняв, что она натворила, бежала за мной с криками: «Саймон, нет! Он ничего мне не сделал!» Но было уже поздно. Чуть позднее вечером, не помня себя, я разделал его так, что пришлось вызывать скорую помощь. Неделю мистер Эдиссон пролежал в реанимации с сотрясением мозга, переломом трех ребер и множественными ушибами. Сразу после этого начались судебные тяжбы. Поскольку я еще не достиг совершеннолетия и суд счел мои действия «совершенными в состоянии аффекта», то отделался условным наказанием и обязанностью еженедельно дважды посещать психотерапевта. Мои отношения с Эни стали еще хуже. Но в этом смысле я понимаю Блонду. Нужно наказывать извращенцев, которые, пользуясь положением, пытаются испортить наших девочек...»

— Ни черта ты не понимаешь! — гневно выкрикивает Блонда, — ты неуравновешенный перекаченный кретин.

Раннер игнорирует ее замечание.

— Несмотря на плохую репутацию, у меня было кое-что в голове и потому получилось устроиться в архитектурную школу. Неплохо для неуравновешенного перекаченного кретина, не находите? А вот Эни пришлось пойти работать официанткой в это омерзительное кафе сразу после окончания школы. Поэтому я выиграю приз и вытащу свою семью из нищеты. Если уж мы говорим откровенно, то я сначала действительно был неравнодушен к тебе, Блонда — ты чем-то напоминала мне Эни. Возможно, ангельским лицом и внутренним стержнем. Но я и тебя не задумываясь привяжу к этому чертову столбу, если потребуется. Вот о чем говорит мой медальон, — он зловеще улыбается Блонде, — поэтому настоятельно рекомендую не связываться со мной, малышка.

Впервые на лице Блонды появляется испуг перед Раннером. Возможно, до этого момента она рассматривала его как марионетку в своих руках. Но его рассказ и взгляд, наполненный ненавистью, говорят о многом. Что-то неразборчиво проворчав про себя, девушка отворачивается. Я хорошо ее понимаю. Никто не хочет связываться с непредсказуемым и темпераментным спортсменом.

— Ну а что молчат наши три самых благородных игрока на острове? — Раннер поворачивается в сторону Би Би, Холео и Планка, — или вы действительно так безгрешны?

Планк откашливается и пожимает плечами:

— Мне правда нечего рассказать. Все что мог, я уже упомянул вчера. Возможно, я периодически относился к своим студентам несколько предвзято, но разве так не делают все преподаватели? Может быть, мне довелось случайно обидеть своего ученика, но в этом случае я даже не догадываюсь об этом, потому что всегда верой и правдой служил своему делу — физике, любил свою работу, боготворил жену и обожал детей. Простите...

— Сукин сын! — Раннер ударяет кулаком по столу, — так почему же тебя засунули в этот рай для грешников?

— Простите, — лишь уклончиво повторяет Планк и опускает глаза. Мне становится жаль пожилого мужчину.

— Может быть, Би Би есть, что рассказать нам? — Алекс торопливо переключает внимание на итальянку, которая уже не раз прослезилась, выслушивая чужие истории.

— Мне тоже нечего рассказать, — испуганно и чересчур торопливо отвечает она.

— Би Би, это очень важно, — перебивает ее Ю, — наши признания — ключ к разгадке и, возможно, единственный шанс спасти сегодня чью-то жизнь.

— Может быть, это развод с Роберто? Мы прожили вместе пять лет, а потом что-то не заладилось, и нам пришлось расстаться. Моя крошка Карлота, тогда еще в возрасте трех лет, осталась с отцом, и я не попыталась воспрепятствовать этому.

Голос и поведение Би Би настолько неестественны, что становится очевидным, что она что-то недоговаривает.

— Значит, ты бросила дочь? — спрашивает Раннер, смотря ей прямо в лицо.

— Не совсем так, я думала, что с отцом ей будет лучше...

— Чем же она так тебе насолила? Тебе хотелось веселой жизни без всякой обузы? — безжалостно продолжает Раннер.

— Нет! Я люблю Карлоту больше жизни! Просто обстоятельства сложились таким образом…

— Например, закрутить роман с увлеченным астрономом на райском острове посреди Индийского океана? — провоцирует ее спортсмен дальше. Би Би начинает всхлипывать, не в силах поднять на него глаза.

— Я правда не знала, что делать дальше и тогда мне показалось, что это единственный выход из ситуации, — еще немного и она разразится рыданиями.

Мне жаль Би Би так же, как и всех остальных игроков. Даже Блонда и Раннер затронули самые тонкие струны в моей душе. Что может быть между нами общего? Все игроки сильные люди, это доказывает тот факт, что они имеют силы жить дальше, несмотря на жестокость судьбы по отношению к ним. Можно ли нас назвать большими грешниками? И не обладает ли примерно каждый первый человек на земле каким-то изъяном или страшной тайной? Почему же именно мы? Еще около 40 лет до нашей эры римский оратор Марк Анней Сенека утверждал, что Errare humannum est («Человеку свойственно ошибаться»), так что же изменилось за последние 20 веков? Будь то стремление найти свое место под солнцем, как у Ю, или компенсировать лишения детства как у Блонды и Энджела, желание защитить своих близких, как у Раннера и Марты или стремление быть любимым, как у меня — в основе всех проступков и грехов лежат благие мотивы. Как можно выбрать, кто из нас поступил хуже или лучше? Получается, что в мире не существует абсолютного зла? Даже самые страшные злодеяние имеют под собой основу, которая кажется кому-то правильной, важной, благой? У меня нет ответов на все эти вопросы.

Мы выслушали почти все истории и ни на шаг не приблизились к решению сегодняшней задачи. Между тем, часы показывают три часа дня. Остается всего лишь два часа до выполнения задания. От осознания собственной беспомощности меня бросает в жар...

— Мы по-прежнему ни на шаг не приблизились к отгадке, — Ю как будто читает мои мысли вслух, — О Боже, что нам делать? Что нам только делать?

— Подожди, — резко прерывает ее Раннер, — пусть Би Би расскажет до конца. Ну же, крошка, хватит скрываться за спиной своего любовника...

— Оставь ее в покое, — неожиданно Холео встает из-за стола и, подняв голову, смотрит прямо в глаза Раннеру.

— Кажется, на этот раз это мое задание. Наверное, именно я заслуживаю смерти.

— Холео, что ты такое говоришь?! Не слушай его провокаций, мы все в равной степени в чем-то виноваты, — в ужасе вскрикивает Би Би. Она хватает мужчину за рукав и пытается потянуть к себе. Но Холео уверенно стряхивает ее руку и отвечает:

— По крайней мере, никто из вас не совершал убийства. И я не имею в виду, став причиной чьего-то самоубийства или избавившись от эмбрионов еще несостоявшихся близнецов, а хладнокровное расчетливое убийство человека.

Би Би в ужасе вскрикивает, закрыв руками рот. Мы все с удивлением смотрим на Холео, даже Раннер растерян и не находит слов. Ни у кого не вяжется в голове образ этого скромного добродушного и всегда готового помочь мужчины с хладнокровным убийцей. Холео садится и смотрит на свои руки во время всего рассказа, нервно постукивая пальцами по твердой поверхности массивного стола.

Хорхе (Холео) уже с детства грезил космосом и всегда знал, что сделает большое открытие, когда подрастет. Вместе со своим лучшим другом Леонсио он любил вечерами лежать на берегу моря и смотреть в бесконечное, усыпанное яркими точками, небо, обсуждая каждую звезду, изобретая все новые и новые теории, откуда она могла появиться. Сначала это были предположения о волшебниках и магах, колдунах и божествах. Но со временем их разговоры становились более научными, основанными на прочитанных книгах и просмотренных телепередачах. Мальчишки даже построили собственную обсерваторию в кроне дерева во дворе дома, где проживала семья Холео. Они оборудовали ее различными звездными картами, вырезками из научно-популярных журналов и собственными рисунками. В качестве телескопа им служили большая труба от детского калейдоскопа, из которой были удалены все стеклышки, и старый коллекционный бинокль деда Леонсио. Практически все свое свободное время мальчики проводили в секретной обсерватории, без конца открывая новые галактики и миры, населенные всевозможными видами инопланетян и иными формами жизни. Когда Холео исполнилось 12 лет, родители подарили ему настоящий телескоп, и радости мальчишек не было предела. От восторга Холео запрыгнул на шею к маме, а Леонсио даже поцеловал ее от избытка эмоций, хотя этот подарок был предназначен для его друга. Но тогда юные открыватели не видели особой разницы между «твое» и «мое», ведь вся Вселенная принадлежала им двоим.

С тех пор началась исследовательская карьера друзей. Нередко Леонсио ночевал у Холео дома, чтобы под покровом ночи осторожно покинуть спальню и, пробравшись в свою обсерваторию, погрузиться в такой загадочный и манящий мир звезд. Родители хорошо знали о регулярных ночных вылазках, но делали вид, что ничего не замечают. Конечно, друзья были аутсайдерами в школе, но тем увлеченнее и самозабвеннее исследовали они бескрайние просторы Вселенной.

Шло время, и оба юноши поступили на астрономический факультет университета Барселоны. С их обширными знаниями и старательностью это не составило особого труда. Друзья по-прежнему много работали вместе и делились научными теориями. Леонсио был на хорошем счету у преподавателей, а на Холео никто не обращал особого внимания из-за природной скромности и жуткой рассеянности. Лишь один Леонсио знал, что в его друге кроется гений. По окончанию учебы Леонсио сразу был принят в качестве младшего научного сотрудника в обсерваторию, расположенную недалеко от Валенсии. Невероятными усилиями ему удалось помочь Холео устроиться туда на работу ассистентом к одному инженеру. Но друзья были бесконечно счастливы наконец-то иметь доступ к настоящему оборудованию и, возможно, исполнить заветную мечту, к которой они шли всю свою жизнь до этого момента: открыть новое значимое небесное тело. Еще будучи мальчишками, они придумали название своему будущему открытию: Холео, составленное из первых слогов имен друзей — Хорхе и Леонсио.

Со временем оба ученых стали полноценными сотрудниками обсерватории. И открытие не заставило себя долго ждать. Холео и Леонсио с особенным рвением изучали Сатурн в ребяческой надежде открыть новый, ранее неизвестный спутник. Согласно предварительным вычислениям, некоторые спутники Сатурна двигались по своим орбитам с определенным отставанием от расчетного положения. Это могло означать, что на них влияет гравитационное возмущение неизвестного объекта. И вот однажды летом, приятели рассматривали в телескоп ночное небо, когда Леонсио увидел едва уловимый свет звезды, которой, как ему показалось, еще не было представлено на карте звездного неба.

С этого момента началась активная работа по вычислению и наблюдению нового небесного тела. Холео и Леонсио были с головой погружены в свой научный труд и держали весь проект в секрете. Однако, к своему великому разочарованию, Холео видел, что Леонсио постоянно идет на шаг впереди. Его расчеты всегда были точнее, мысли светлее, а идеи блистательнее. Холео начал замечать, что коллега от него что-то скрывает и часто недоговаривает о результатах наблюдений. Однажды Леонсио намекнул другу, что название для спутника «Холео» звучит несолидно и даже как-то нелепо, и он обдумывает новый вариант, который он, Леонсио, пока не хочет озвучивать вслух. Не оставалось никакого сомнения, что это больше уже не было их совместной работой и как только ученые докажут существование спутника, Леонсио заявит о своих единоличных правах на открытие. Труд Холео был обречен на провал, все его стремления и мечты могли закончиться пустотой и глубоким разочарованием. Этого астроном не мог допустить.

Когда Леонсио в первый раз выпил кофе с мышьяком, он не почувствовал никакого недомогания. Холео даже усомнился в содержании флакончика, приобретенном им на черном рынке. Но он понимал, что нужно большое терпение, чтобы добиться своей цели: дозы яда были настолько мизерны, что не могли вызвать существенного вреда с первых приемов. Работа подходила к концу, и Леонсио становился все более загадочным и менее открытым для своего — теперь уже в этом не было ни малейшего сомнения — бывшего друга. Глаза его горели счастливым блеском — безошибочным доказательством успеха в изучении новой звезды. А под глазами образовывались большие черные круги «от недосыпа», как оправдывал свою болезненную внешность сам ученый. Всем сотрудникам стало бросаться в глаза, как сдал за последнее время Леонсио. Бледность кожных покровов и трясущиеся конечности, постоянную одышку и головную боль он списывал на хроническую усталость и простуду. И лишь Холео знал истинную причину внезапной болезни ученого: яд, накапливаясь в тканях, разрушал его изнутри, постепенно отравляя каждый сантиметр тела. Леонсио пил таблетки от простуды, глотал обезболивающие препараты и запивал их отравленным кофе. Однажды Леонсио, с сияющим видом, кашляя и кутаясь в шерстяное одеяло, объявил Холео о том, что настал их великий день, о котором они так мечтали, когда были мальчишками. Вопреки опасениям, ученый дал Холео доступ к своим трудам и обещал обозначить его в своей научной работе как ассистента в проведении исследований:

«Хорхе, — сказал он ему, вытирая слезящиеся глаза, — в последнее время ты меня пугаешь. Ты стал таким замкнутым и совершенно отстранился от нашего дела. Возможно, ты затаил на меня обиду из-за того, что твоя роль в исследовании была несколько меньшей, чем ты ожидал. Но мы же оба понимаем, чья это заслуга и труд, которые привели нас к успеху, — он вынужден был сделать паузу, чтобы откашляться, — сейчас у меня наконец-то появится время пройти тщательное медицинское обследование. С этой работой я сильно подорвал здоровье. Даже не сомневайся, что ты по-прежнему остаешься моим самым близким другом. Кроме того, играть роль ассистента в открытии тоже неплохо. Ну же, выше нос, приятель! Скоро мы станем богатыми и знаменитыми!»

Холео даже не стал ничего возражать другу, потому что знал, кто из них двоих станет богатым и знаменитым.

Спустя три дня Леонсио скончался от остановки сердца. Поскольку в последний месяц все видели его болезненное состояние и слышали частые жалобы на боли в области груди, родственники отказались от вскрытия. Проект был всегда их общим секретом, поэтому никому даже в голову не пришла мысль о возможном убийстве. Истинную причину смерти ученый навсегда забрал с собой в могилу.

Холео выждал несколько месяцев и предстал перед астрономическим обществом со своими наблюдениями и расчетами, ни разу не упомянув о совместной работе с Леонсио, чтобы лишний раз не вызывать подозрений. Талантливый ученый покинул этот мир, так и не успев оставить свой след в мире науки. Зато он, Холео, прочно войдет в историю астрономии и получит признание в научных кругах.

— Верите вы мне или нет, не проходит и дня, чтобы я не думал о своем поступке. Как искренне я оплакивал потерю своего близкого друга, но не ученого. Ученого Леонсио Родригеса все рассматривают лишь как очередную звезду, ярко мелькнувшую на небосводе науки и погасшую навсегда. Известность и признание польстили мне и обеспечили безбедную жизнь, но не принесли ни удовлетворения, ни счастья. Иногда, ночью, перед тем, как уснуть, я смотрю на небо и представляю себе, как двое мальчишек где-то на берегу моря рассматривают глазами, полными восхищения, звезды и мечтают сделать самое важное открытие в своей жизни и назвать его «Холео», потому что Хорхе и Леонсио — это одна команда, которую не способно разлучить ничто на свете. И тогда я желаю только одного — вновь оказаться там.

Он некоторое время продолжает смотреть на свои пальцы, а затем протягивает руку в сторону Би Би, пытаясь прикоснуться к ней:

— Беатрис, мне так жаль...

Би Би одергивает руку и вскакивает, как ошпаренная. Глаза ее округлились от ужаса. Никогда еще я не слышала, чтобы голос человека выражал столько боли и отчаяния:

— Не смей прикасаться ко мне!

— Би Би, я совершил ужасный поступок и раскаиваюсь в этом. Невозможно повернуть время вспять и все исправить. Я готов понести заслуженное наказание. Но мне важно знать, что ты простила меня, — голос Холео наполнен глубоким страданием.

Но она лишь мотает головой, отчаянно кусая нижнюю губу. Все игроки пребывают в глубоком шоке и не в силах вымолвить ни слова. Рассеянный, всегда такой добродушный ученый оказался беспринципной слабохарактерной личностью, способной хладнокровно убить человека ради достижения собственной цели. Это никак не укладывается у меня в голове. Бедная Би Би! При всем своем желании я не могу представить, что сейчас творится в ее душе. Наконец, Раннер прерывает молчание. Он говорит почти деловым тоном:

— Думаю никто не будет возражать, что мы определились с жертвой? Холео в том числе. Давайте выполним остаток задания, пока эти чертовы координаторы не вынесли мозги двоим из нас. Ок?

Холео сидит на своем месте, опустив плечи и спрятав лицо в руках. Даже если он и является дьяволом во плоти, то все равно не может не вызывать сочувствия в этот момент.

— Нет, совсем не ОК, — я сама пугаюсь собственного голоса, насколько уверенно и громко он звучит, — система правосудия и только она может решить судьбу этого человека, но не мы!

— Посмотрите-ка на этот глас народа, — Раннер враждебно уставляется на меня, — если хочешь, то можешь вызваться добровольцем. Мне плевать, кто будет этой жертвой. Но справедливее будет устранить того, кто сам забрал чью-то жизнь. Таким образом, мы даже сделаем одолжение этому миру.

— Очнитесь же, если Корпорация хочет сделать из нас убийц, то она близка к цели как никогда. Но разве мы такие? Как вы все сможете жить с этим? Чем мы будем лучше Холео, если привяжем его к омерзительному столбу? — я вне себя от негодования.

— Не сравнивай нас, Лавина, — голос Раннера звучит с откровенной угрозой, но сейчас мне плевать на это. Весь смысл моей жизни в это мгновение заключается в том, чтобы предотвратить кровавую расправу, — Ю стала убийцей поневоле, может быть, она не настолько и виновата, как ей кажется. Я бы мог убить отца и того парня, но сделал бы это, чтобы защитить своих близких. Он же, — Раннер презрительно показывает пальцем в сторону ставшего внезапно таким маленьким Холео, — сделал это совершенно по иным, подлым и крайне низменным причинам.

— Подождите, мы выслушали все истории. Может быть, прежде нам стоит обсудить их и попытаться найти ответ на главный вопрос, — робко предлагает Ю.

— Что может быть у нас общего с этой тварью? — рявкает Раннер.

— А что, — неожиданно вмешивается Блонда, — Раннер прав. Я не хочу умирать только для того, чтобы сохранить жизнь преступнику. Это просто несправедливо! Ты так не считаешь? Ты готова предоставить выбор Корпорации и их системе случайных чисел? — с этим вопросом она обращается ко мне.

— Да! — я сама удивляюсь собственной решительности. — Пусть лучше убийцей будет Корпорация, но не я и не ты! Как вы не понимаете, что не сможете жить с этим, засыпать и просыпаться с мыслью о совершенном преступлении, смотреть в зеркало и каждый раз видеть в нем отражение монстра...

— Для начала надо выжить, а уж потом решать описанную тобой проблему. Может быть, тебе и нечего терять, но у меня есть мать и сестра, которые нуждаются в защите, — категорично прерывает меня Раннер.

— У меня дома сын-инвалид, который никак не сможет существовать без моей заботы, — хрипит Марта. Сказав это, она отводит глаза.

— Я думаю, мы выполнили сегодняшнее задание, — поддерживает Раннера Планк. При этом пожилой мужчина далек от своей привычной спокойной рассудительности. Он откашливается и продолжает с неловкостью, мучительно подбирая слова, — Это задание, кажется, действительно было предназначено для Холео. Его преступление самое тяжкое. Никто не заслуживает такого наказания, но если уж перед нами ставят подобный выбор, то приходится выбирать из двух зол наименьшее.

С ужасом я прислушиваюсь, как в глубине души внутренний голос пытается внушить мне: «Планк прав. Оставь все как есть. Убийство будет сделано не твоими руками, Раннер все устроит. Холео заслуживает сурового наказания. Только представь себе, что могут сработать координаторы Лилу или Алекса». Сердито гоню от себя прочь подобные мысли.

— Я не собираюсь в этом участвовать, и призываю вас одуматься. Вместе мы можем попытаться что-то сделать...

— Ах да? И что же? У нас остается чуть более часа. Мы за пять дней не смогли найти ни одной схожести между нами. Что мы можем сделать в течение этих жалких шестидесяти минут?

— Не торопись, Блонда, мне кажется, Ю и Лавина правы. Организаторы хотели, чтобы игроки что-то услышали и поняли из собственных рассказов. Вместо этого мы выслушали лишь оболочку и по-прежнему тычемся носами, как слепые котята, не замечая чего-то очень важного.

Как же в этот момент я благодарна Алексу за его светлые идеи, умение держать себя в руках и вести за собой. Но даже он не в силах переубедить людей, загнанных в угол страхом за собственную жизнь.

— Раз вы все здесь демократичны и благородны, — насмешливо бросает Раннер, —так давайте проголосуем. Кто за то, чтобы двоим из нас вынесло мозги, как Энджелу, лишь бы только преступник остался целым и невредимым? Ах да, не забываем, что Холео тоже может попасть в эти случайные два выбора, вот только при этом он захватит с собой в ад кого-нибудь еще.

— Давайте сформулируем по-другому: кто за то, чтобы оставить совесть чистой и незапятнанной чужой кровью? — предпринимаю я последнюю попытку переубедить остальных игроков и первой поднимаю руку.

— Чистая совесть не пригодится тебе в могиле, — тихо отвечает Раннер.

Немного поколебавшись, Алекс поднимает руку, а за ним Ю. Остальные игроки лишь отводят в сторону глаза и избегают наших взглядов. Я впервые сержусь на Лилу за то, что она не принимает участие в разговоре. Ее голос сейчас мог бы стать очень важным. Словно почувствовав на себе мой взгляд, Лилу, наконец, поднимает глаза, но лишь тихо мотает головой. И я понимаю: даже если бы она участвовала в референдуме, то проголосовала бы против. Может быть, в глубине души я ее и поддерживаю. Более того, какая-то часть меня желает, чтобы голосование окончилось не в нашу пользу. От этой мысли мне становится стыдно и противно: не хочу, чтобы то, что нас связывает между собой, оказалось беспринципностью и готовностью убить человека в критической ситуации.

— Что ж, большинство руководствуется голосом разума. Холео, тебе пора, — даже в голосе Раннера слышна некоторая неуверенность. Он как-то неловко подходит к Холео, который вдруг становится похожим на дряхлого старичка, и бережно помогает ему встать. Холео идет рядом с Раннером на нетвердых ногах и периодически вынужден хвататься за его руку, чтобы не упасть. Вдруг он останавливается на окраине поляны и поворачивается в нашу сторону, печально улыбаясь:

— Возможно, это покажется странным, но несмотря ни на что, я рад, что оказался здесь и познакомился со всеми вами. Каждый из игроков достоин победы. Сделайте так, чтобы моя жертва не была напрасна. Би Би, прости меня, если сможешь и обязательно поговори с Карлотой! Объясни ей все, твоя дочь непременно поймет тебя. Ну что вы повесили головы? Это же Игра Века! — он ободряюще подмигивает нам и уже более уверенной походкой покидает Платформу.

Би Би падает на колени, закрывает лицо руками и начинает горько плакать. У меня самой стоит ком в горле. Я не могу допустить этого! Мне становится все равно, что говорил до этого внутренний голос. Срываюсь с места и бегу к Раннеру. Он поворачивается в мою сторону и внезапно достает нож.

— Ты останешься здесь, понятно? Скажи спасибо, что я делаю за всех вас, трусов, эту грязную работу! Еще шаг и клянусь, что жертвы будет две, — по тону Раннера становится ясно, что он не шутит.

— Откуда у тебя это?! — вдруг гневно кричит Блонда. — Мой брат коллекционировал всю жизнь ножи и взял самый ценный и редкий экземпляр с собой на остров. Как ты мог обокрасть его после того...что с ним случилось?!

— Кто бы говорил о краже, ты мелкая воровка, — презрительно отвечает ей Раннер, — этот нож больше не нужен твоему брату, а вот мне может очень пригодится.

— Остановись, не делай этого, — Алекс осторожно приближается к Раннеру с другой стороны. Но спортсмен резко поворачивается к нему и бьет кулаком прямо в лицо. Удар был не сильным, но, по всей видимости, неудачным. Алекс падает без сознания на землю, а из его брови начинает вытекать алая кровь.

— Алекс! — я бросаюсь к нему, но парень никак не реагирует на мои слова. Кладу его голову на свои колени и поворачиваюсь к Раннеру:

— Гори ты в аду!

— Не переживай, мы все там встретимся.

С этими словами он покидает поляну.

Проходят мучительные полчаса. Игроки стараются не смотреть друг на друга, уставившись в землю или устремив взгляды вдаль. Над Платформой повисла гробовая тишина, и лишь птицы и насекомые продолжают беззаботно чирикать и стрекотать, радуясь прекрасному дню. Для них жизнь идет дальше, для нас же она сейчас замерла в этом ужасном моменте, когда мы совершили сделку с совестью и продали свои души за право существовать. Наверное, мы все заслужили того, что произошло на этом острове. В конце концов каждому воздается по заслугам. Мы хотели быть особенными, не такими как все – мы ими стали. Закрыв глаза, приговорили человека на смерть за возможность удовлетворить свои амбиции и идти дальше.

Наконец, Раннер возвращается. Один. Без Холео. Все игроки в напряжении ждут, что будет дальше. В это время тысячи мыслей проносятся у меня в голове: «это все игра, не по-настоящему, лишь испытание на прочность», «мы не услышали чего-то важного из рассказанного сегодня. Мне кажется, что-то начинает шевелиться в моей голове. Такое чувство я испытываю, когда близка к какой-то важной догадке», «что будет с Алексом? Вернется ли он в сознание и насколько тяжела его травма? Сможет ли Би Би прийти в себя после пережитого и обработать его рану?», «Прощаясь со мной, Чжан Кианг сказала: «Не доверяй никому. Четко следуй инструкциям. Это твой единственный шанс», почему именно сейчас эта фраза особенно не дает мне покоя?»

Что-то без конца гложет меня. И вдруг через весь каскад чувств и мыслей до меня доносится нечеловеческий крик Холео, который режет больнее любого ножа, проникает в каждый нерв, заставляет трястись от озноба в жарких тропиках. О Боже, когда же это прекратится?! Что они с ним делают?

Би Би срывается с места с криком «Холео!». Раннер хватает итальянку и крепко удерживает, пока та, как обезумевшая, бьется в его руках.

— Тише, тише, сейчас уже слишком поздно, мы не в силах ему помочь, — говорит он почти ласковым тоном.

В охватившей меня панике я зажимаю уши, изо всех сил жмурю глаза, но ничего не помогает — крик, наполненный ужасом и болью, проникает в мое сознание и продолжает звучать там, даже тогда, когда он, наконец, умолкает. Все происходит очень быстро, но мне это показалось целой вечностью.

Когда все затихает, мы смотрим друг на друга потерянно, словно маленькие дети, не имея ни малейшего представления, что делать дальше. Как двигаться, есть, пить, засыпать и просыпаться, находить в себе желание продолжать идти вперед с такой непосильной ношей на плечах.

Раннер в сопровождении Блонды единственные, кто решается вернуться на поляну смерти, чтобы проверить, что стало с несчастным Холео. В их отсутствии Алекс приходит в себя и, к моему великому облегчению, даже способен самостоятельно двигаться. Его глаз слегка заплыл, но в целом состояние парня удовлетворительное. По моему отчаянному взгляду, он сразу все понимает и, закрыв ладонями лицо, лишь мотает головой. Даже всегда такому находчивому Алексу нечего сказать.

Когда Раннер и Блонда возвращаются, девушку всю трясет, и она вынуждена опираться на руку попутчика. Игроки путано рассказывают, что на месте, где стоял столб, не осталось ни единого следа, кроме камня. При этом Блонда разжимает кулак: вся ладонь девушки измазана кровью, которой был перепачкан камень. Никто из нас не в силах смотреть на это ужасающее зрелище и остается лишь отводить взгляды, захлебываясь при этом чувством собственной вины — горькой и ядовитой. Я почти физически ощущаю липкую жидкость и на своих ладонях тоже: теперь все мы, без исключения запятнали свои руки кровью.

После этого все молча расходятся по своим ячейкам. Нам больше нечего сказать или пожелать друг другу, отныне мы не команда. Пережитое жертвоприношение отделило нас друг от друга на недосягаемое расстояние и разделило наше жизни на «до» и «после». Нет ни единого шанса, что кто-то из игроков будет прежним, вернувшись с этого проклятого места. Отныне никогда и ничего больше не будет в порядке. Солнце продолжит светить на голубом небе. Миллиарды звезд сиять с высоты. Лето будет приходить на смену весне, а осень – на смену лету. Птицы не перестанут радостно щебетать в поднебесье. Дети будут рождаться, а старики умирать. Влюбленные встречаться и расставаться. Жизнь продолжит идти своим чередом. Мы же навсегда застряли в этом мгновении на утопающей в бурной растительности Платформе, ставшей эшафотом для нашего друга.

Солнце почти скрылось за горизонтом, и остров обволакивают темные сумерки. С неба начинают падать небольшие капли дождя, словно оплакивая смерть Холео. Кажется, что сама природа погрузилась в состояние какой-то глубокой скорби.

Я уже поворачиваюсь, чтобы идти к себе, но наталкиваюсь на Би Би. Она сидит на земле, обняв колени руками и тихо всхлипывает. Подсаживаюсь к ней и пытаюсь найти слова утешения, но они просто не хотят приходить мне в голову:

— Би Би, он сам этого хотел. Ты ничего не могла сделать...

— Лавина, ты, по крайней мере, попыталась его спасти. А я поступила самым подлым образом, была так шокирована услышанным, что позволила своим эмоциям возобладать над здравым смыслом, — она громко всхлипывает и вытирает рукавом опухшие веки, — он был так добр ко мне, так заботлив, как еще никто никогда на свете. А я предала его...

— Он так не думал, — пытаюсь я сказать хоть что-то утешительное.

— Нет! Он ушел туда с мыслью, что я не смогла его понять и простить! Но это не так! Это моя вина, потому что, если бы мне хватило мужества рассказать собственную историю, Холео не пришлось бы открывать свою страшную тайну. Понимаешь, он просто пытался защитить меня!

— Он бы все равно рассказал, — тихо говорю я, а внутри у меня моментально включается тревожный сигнал. Би Би только что упомянула что-то про свою историю?

— Я бросила его в беде и поэтому недостойна, да и не хочу жить с таким тяжким грузом вины. Тебе знакомо чувство, когда всего лишь за пять дней человек может стать для кого-то целым миром? — неожиданно спрашивает она.

— Наверное...я не знаю... Холео много значил для тебя, не так ли?

— Да, — слабо улыбается она, — тем сильнее был мой шок от услышанного. Странно это — так сильно полюбить хладнокровного убийцу, правда? Но знаешь, что я поняла? Мне совершенно все равно. Пусть бы он убил хоть сотню людей, лишь бы вернулся ко мне, мой бедный бедный Холео.

— Би Би, — осторожно начинаю я, — ты что-то говорила о своей истории?

— Лавина, ты единственная из этой кучки алчных, трусливых и жестоких людей, включая меня, кто достоин победы в игре. Мне хочется поведать тебе свою историю, но только тебе. Возможно, это поможет найти разгадку. Холео все знал и принял меня такой, какая я есть. А я не смогла ответить ему тем же в самый важный для него момент, — она опять начинает громко всхлипывать.

— Расскажи мне, Би Би, и, возможно, тебе станет немного легче.

Би Би глубоко вздыхает и начинает свое непростое признание.

— Мне было всего 16 лет, когда родители погибли в автокатастрофе. Я помню каждую мелочь того рокового субботнего летнего утра.

В тот день я планировала встать пораньше и проводить их, но немного проспала. Проснувшись утром, посмотрела на часы. Они показывали 08:15. Не умывшись и наскоро накинув халат, я направилась на кухню. Мама доедала бутерброд на ходу, что-то торопливо засовывая в приготовленный чемодан.

«Би Би, — обратилась она ко мне ласковым прозвищем, которое они выдули вместе с папой еще в моем младенчестве. Им казалось забавным взять первые инициалы моего имени Беатрис Бьянки и заставить звучать их на английский манер, — свежий кофе и остатки омлета на плите, — она погладила меня по щеке, — Веди себя хорошо, не открывай дверь незнакомцам и не смотри телевизор допоздна»

«Мама, я уже большая девочка!»

«Ах, извини, я все забываю, что моя малышка подросла, — улыбнулась мама, — тогда никаких вечеринок, забудь про мальчиков и все-таки, не смотри телевизор допоздна».

«Франческа, ты идешь?» — до нас донесся нетерпеливый голос моего отца.

«Да, Роберто! Как ты думаешь, нам стоит взять с собой зонтики?» — крикнула в ответ мама.

«На улице ярко светит солнце, и прогноз погоды не обещает ни единой капли в ближайшую неделю. У нас итак полный багажник барахла. При этом мы уезжаем всего лишь на два дня к твоим родителям!» — он заглянул в кухню и лукаво подмигнул мне, словно своему сообщнику. Что же, и для меня визиты к бабушке с дедушкой по материнской линии всегда были суровым испытанием. Поэтому я отвернулась, чтобы сдержать смех.

Мама торопливо схватила чемодан, поцеловала меня на прощание и вышла на улицу. Я уже было направилась к плите, но неожиданно что-то вспомнила и побежала на улицу вслед за родителями.

Они уже сидели в машине, когда папа увидел меня. Он нетерпеливо открыл дверь и высунулся из нее.

«Папа, я вспомнила, что сегодня с Лорой и Патрицией мы хотели сходить в кино, а потом зайти в Макдональдс...»

«Все понятно! — Вздохнув, он открыл кошелек и достал оттуда несколько купюр, —

Не надо есть эту вредную еду, сходите в нормальное кафе. А потом можете полакомиться мороженым «У Санчеса». Будь умницей», — с этими словами он поцеловал меня в лоб и сел в машину.

Когда они скрылись за поворотом, я, вне себя от радости, побежала на кухню, сжимая в руке свои деньги.

Это был очень хороший день. Вместе со своими подругами мы сначала направились в кино на показ новой итальянской комедии. Посмеявшись от души даже в тех местах, где было не смешно, направились в Макдональдс. На сэкономленные деньги я планировала купить себе туфли, которые недавно видела в супермаркете на распродаже. Наевшись вдоволь вкусной и вредной еды, мы вышли из Макдональдса и, к своему удивлению, я обнаружила, что асфальт мокрый после недавнего дождя. Помню, мне в голову пришла мысль «зря я не настояла на том, чтобы родители взяли с собой зонты». Как будто это было важно для них, сидя в салоне автомобиля!

Поев мороженого, я вернулась домой и устроилась поудобнее в кресле, вместе с котенком Феликсом, рождественским подарком моих родителей, чтобы смотреть допоздна телевизор. Примерно через час зазвонил телефон, и я узнала, что Франческа и Роберто Бьянки разбились по пути к своим родителям. Асфальт сильно намочило дождем, поэтому при очередном маневре Роберто не справился с управлением и врезался прямо в бетонное ограждение на мосту. Оба пассажира скончались на месте.

Не хочу и не буду описывать, через что мне пришлось тогда пройти. Скажу только одно: я почему-то не переставала испытывать чувство вины из-за того, что не убедила родителей взять с собой зонтики. Как будто именно эти чертовы зонты были виноваты в трагедии.

Когда мне исполнилось 23, я вышла замуж за Антонио. Он был молодым перспективным хирургом с привлекательной внешностью и огромным любящим сердцем. Я не могла поверить, что именно меня он выбрал себе в качестве спутницы жизни. Спустя два года, у нас родилась Карлота. С первого дня жизни она стала для меня самым важным и любимым человеком на свете. Я могла часами смотреть на ее маленькое личико, целовать каждый пальчик и плакать от переполнявших меня чувств. Однажды мне пришла в голову пугающая мысль — что, если я потеряю Карлоту и Антонио? Как я смогу пережить еще одну трагедию? Эта мысль, словно раковая опухоль, не давала мне покоя ни днем, ни особенно, ночью. Потом мне вдруг пришло в голову, что они никогда не погибнут, если я не буду повторять ошибок, совершенных в тот день. И так, день за днем, я начала выполнять определенные ритуалы: всегда вставать раньше 08:00, прежде чем направиться в кухню, чистить зубы и умываться, никогда не готовить на завтрак омлет и всегда, при любой погоде и обстоятельствах заставлять Антонио брать с собой зонт. Исполнив все это, мне становилось легче. Я даже могла расслабиться и перестать думать о грозящей моим близким опасности. Но вскоре этого стало мало, и мне приходилось придумывать все новые и новые ритуалы, чтобы обрести спокойствие. Я никогда не выходила на улицу, чтобы проводить мужа на работу. Если мне нужно было уйти из дома, то сначала считала до ста, и только потом следовала за ним. Если я сбивалась, то начинала снова. Мне казалось невероятно важным не нарушать порядок чисел. Никогда мы не ходили сначала в кино, а потом в Макдональдс, потому что эта последовательность казалась мне смертельно опасной. Конечно, Антонио не должен был знать об этом, мне не хотелось, чтобы он считал меня сумасшедшей. Моей навязчивой идеей было лишь защитить его и Карлоту от смерти. Но мой муж не мог не замечать происходящих со мной странностей, и от этого наши отношения начали ухудшаться. Иногда он назло мне не брал с собой зонт, и тогда я в панике могла просидеть весь день дома на одном месте в ожидании рокового звонка. Так моя жизнь превратилась в настоящий ад — я чувствовала ужасную тревогу, выполняла определенные действия в строгой последовательности, и мне ненадолго становилось лучше. А потом все начиналось по новой, как в замкнутом круге из страха и безысходности.

Пока Би Би рассказывает, я слышу в своей голове «Клик». Пока не понимаю, что это может значить, но внутренняя тревога растет с каждой секундой.

— Прошел год, и однажды, смотря на мою малютку, которой на тот момент уже было 2,5 года, я вдруг испугалась, что она может погибнуть из-за меня. Например, я могу случайно уронить ее или задавить во сне, принести смертельный для маленького ребенка вирус из больницы, где я работала на тот момент медсестрой, и заразить им Карлоту. В моей голове проносились тысячи вариантов, как я могу погубить свою дочку. Мне пришлось уволиться из больницы и почти перестать выходить из дома. Но навязчивые мысли так мучили меня, что порой я смотрела на Карлоту и думала, что больше не могу выдержать этого непрекращающегося страха за ее жизнь. Что я просто могу сойти с ума, и не было бы проще выкинуть ее из окна прямо сейчас, чтобы, наконец, расслабиться: неизбежное произошло. Потом я приходила в себя и не могла успокоиться от рыданий, прижимая к груди Карлоту. Антонио стал часто задерживаться на работе и всячески избегал оставаться со мной наедине на длительное время. Я не могла его упрекнуть. Вместо этого лишь удивлялась, что он мог выдержать со мной так долго. С ним мои навязчивые идеи были ненамного лучше. Иногда я лежала рядом ночью, без сна и представляла себе — каково это будет прижать подушку к его лицу и слушать предсмертные хрипы. Ведь если я смогу это сделать с собственным мужем, то тогда моя дочь точно находится рядом со мной в большой опасности. Этот период жизни был для меня сплошным непрекращающимся кошмаром, которым я не могла поделиться ни с одной живой душой.

Так больше не могло продолжаться. Мне нужно было проверить себя, действительно ли я способна нанести вред любимому существу - отчасти для того, чтобы знать, насколько я опасна для Карлоты и Антонио, отчасти потому, что устала бояться и просто желала, чтобы мой кошмар, наконец, стал реальностью и оставил меня в покое. Поэтому я взяла на руки Феликса, который к тому времени превратился в огромного ленивого кота, и схватила кухонный мясной нож...

— Би Би, ты не обязана рассказывать это мне, если не хочешь... — в ужасе я пытаюсь прервать ее поток речи. Мне совсем не хочется слышать эти ужасающие подробности, если она действительно...

— ...Поднесла нож к его горлу, — игнорирует Би Би мои слова, — в голове моей проносились отчетливые картинки о том, как я перерезаю коту глотку, а из нее, пульсируя, вытекает кровь, и этот вездесущий отвратительный страх наконец-то оставляет меня в покое... Но я не смогла! Моя рука, дрожа, сама разжалась и выпустила нож. Я упала на пол, свернулась калачиком и начала плакать, одновременно от облегчения и глубокой печали. Не знаю, как долго я там пролежала, но именно такой меня и нашел Антонио, вернувшись с работы: свернувшуюся клубочком на полу с ножом у ног и мурлыкающим Феликсом рядом.

Тогда я все рассказала мужу, и обещала обратиться к психиатру. В первый же визит выяснилось, что мой недуг не такой уж и редкий. Он имеет вполне конкретное название - обсессивно-компульсивное расстройство - и нуждается в определенном лечении. Когда монстр в моей голове обрел форму, мне сразу стало намного легче. Оказалось, что только в Италии существует тысячи несчастных с подобным заболеванием. Начались бесконечные визиты по врачам, прием лекарств и заседания в группах. Какое-то время мне пришлось провести в психиатрической клинике. Конечно же, Антонио захотел развестись со мной, и я не возражала. Напротив, даже была благодарна ему за заботу и терпение в течение трех мучительных лет. Карлота, конечно же, осталась с ним, это даже не было предметом обсуждения. Единственное, о чем я слезно умоляла бывшего мужа — никогда не рассказывать нашей девочке про мою болезнь. Карлота не должна была узнать, что ее мать — душевнобольная. Когда моя семья исчезла из моей никчемной жизни, мне сразу стало легче, ведь рядом не было никого, за кого нужно было бы опасаться. Возможно, дело и было в успешной терапии, но мне с трудом верится в это.

Прошло несколько лет, мне удалось полностью поправиться и переехать в другой город, окончить медицинский университет и устроиться на работу врачом-терапевтом. Несколько раз я хотела подойти к Карлоте — она стала такой прекрасной и умной девушкой — и заговорить с ней. Но что я могла сказать? Для нее мама умерла несколько лет назад. Девочка научилась жить с этим, так к чему же бередить старую рану? Но больше того меня терзал страх перед самой собой — что, если болезнь вернется, стоит мне обрести кого-то любимого рядом? По этой причине я никогда не подпускала близко к сердцу ни одного мужчины. Жизнь моя была одинокой и монотонной, но спокойной...

Тревожные сигналы звучат в моей голове все настойчивее: «клик, клик, клик...»

— Пока я не попала на этот проклятый остров! Все начинается с малого: я опять придумываю себе небольшие ритуалы, в страхе, что случится что-то страшное. Холео знал все это, и говорил, что мы начнем новую жизнь, как только выберемся отсюда. Он предложил, чтобы каждый раз, как мне захочется убить его, я прямо говорила об этом. Мы вместе посмеемся, Холео обнимет меня и расскажет что-нибудь о большой и полной тайн Вселенной, чтобы отвлечь меня от ужасных мыслей. — Тут она прерывается. Слезы выступают из ее опухших красных глаз и беспрепятственно катятся по щекам и подбородку, - он даже обещал назвать планету моим именем. «Беатрис, — говорил он, — славное название для моей планеты, ведь она будет такой же многогранной и экстраординарной, как ты». А я подвела его, бросила в беде, самым подлым образом обманула его доверие и теперь мне нет никакого оправдания ни на том, ни на этом свете.

— Твой рассказ не уберег бы Холео от смерти, — я знаю, что должна попытаться утешить Би Би. Но вместо этого внутри меня взрываются вулканы. От внезапной догадки, такой простой и в то же время необъяснимо сложной, меня бросает то в жар, то в холод. Сердце вырывается из груди, а пульс колотится в висках с бешеной скоростью. Внезапно все обретает смысл и становится на свои места: поведение Ю в пещере, приступ паники Энджела и ярости Раннера, погруженная в свой внутренний мир Лилу и слова Алекса в первый день в джунглях... Мне срочно нужно к Алексу! Если я сейчас не поговорю с ним, меня просто разорвет изнутри. Вслух же я лишь произношу, едва сдерживая волнение:

— Спасибо тебе за твой рассказ, Би Би! Он действительно может быть очень полезен. Но сейчас нам пора отправляться в ячейки, ведь дождь становится сильнее. Тропические ливни известны своей внезапностью и интенсивностью.

— Есть еще кое-что, что не дает мне покоя, — вдруг она переходит на шепот.

— О чем ты?

— Симптомы!

— Какие симптомы? — не понимаю я.

— Холео рассказал о симптомах медленного отравления ядом Леонсио. Но этого недостаточно. Говоря медицинским языком, клиническая картина неясная. Возможно, я просто внушаю себе это. Холео не должен был рассказывать во всех деталях о мучениях друга...

Я помогаю встать на ноги женщине, которая вдруг кажется такой старой и беспомощной. От ее прежней прелести и яркой эмоциональности не остается и следа. Вне всякого сомнения, передо мной стоит сломленный человек, которому вряд ли удастся когда-либо оправиться от пережитого. Сердце мое сжимается от жалости, и я мысленно клянусь отомстить Корпорации Антакарана, чего бы мне это не стоило.

Проводив Би Би до кровати, я еле сдерживаюсь, чтобы не побежать. Оказавшись у ячейки Алекса, нетерпеливо стучу в дверь. Секунды тянутся бесконечно долго, пока, наконец, в дверном проеме не показывается опухший глаз Алекса:

— Привет! Я, конечно, рад тому, что ты так сильно соскучилась по мне, что готова выбить дверь...

— Алекс, ты в джунглях говорил мне, что страдал депрессиями. Насколько это было серьезно? — выпаливаю я без предисловий.

— Спасибо за беспокойство! У меня все хорошо, только глаз опух, и голова немного гудит.

— Алекс, я не шучу! Это очень важно! Насколько тяжелы были твои депрессии?!

Очевидно, что-то в моем голосе и поведении заставляет Алекса отбросить свой шутливый тон. Понизив голос почти до шепота, он отвечает:

— Два раза я пытался покончить с собой.

Спустя некоторое время мы сидим, скрестив ноги, друг против друга на кровати Алекса.

— Не может этого быть! Твоя идея поистине сумасшедшая...

— Проанализируй поведение каждого игрока! Ю страдает клаустрофобией, она готова была утонуть в пещере, лишь бы не лезть в тот последний узкий тоннель. Энджел не смог совладать с собой и впал в какое-то безумное состояние. Ты же сам видел, каким нездоровым огнем горели его глаза! Разве нормальный человек сможет разрезать свою плоть?! А внезапные приступы агрессии Раннера? Он как будто перестает контролировать себя в такие минуты. Помнишь, парень чуть не задушил Марту! А как может 12-летний мальчик так избить взрослого мужчину, чтобы сломать ему нос и переломать ребра? Только будучи вне себя! Помнишь, его признали невменяемым.

— В состоянии аффекта. С юридической точки зрения это разные вещи.

— Ты понял, что я имею в виду!

— Успокойся, я сказал, что твоя идея сумасшедшая, но это не значит, что она не соответствует правде. Ты так ошарашила меня своей догадкой, что я постепенно прихожу в себя. Учитывая небольшое сотрясение мозга, которым меня сегодня наградил псих Раннер, ты должна мне это простить. Я размышляю сейчас о Марте. Эти люди в белых кителях, которых она повсюду видит, стали мощным провоцирующим фактором для Раннера...

— Их просто не существует! Помнишь, Марта рассказывала о юной сотруднице своего мужа, которая без конца преследовала ее семью? Я почти уверенна, что вряд ли та девушка ночами караулила ее мужа около дома. Все это больше похоже на какую-то навязчивую идею, манию преследования. Не это ли было самой важной деталью ее рассказа? Аборт — тяжкий грех, но миллионы женщин во всем мире избавляются от детей, и в некоторых странах в этом даже не находят ничего зазорного!

— Лавина, а ведь ты права, — лицо Алекса вдруг бледнеет, — мы и вправду услышали не то, что должны были. Вспомни рассказ Блонды. Не ее взаимоотношения со взрослым учителем должны были привлечь наше внимание, а то, о чем она упомянула вскользь — девушка берет чужие вещи помимо своей воли. Этому психическому расстройству есть вполне конкретное название — клептомания.

— Я думаю, у Блонды целый комплекс проблем. Ты видел, чтобы она хоть раз ела на острове? — от волнения у меня дрожит голос.

— Мне, конечно, бросилась в глаза ее худоба, но я никогда не соотносил это с пищевым расстройством, — задумчиво отвечает Алекс.

— Однажды я слышала, как Энджел просил ее «что-то поесть» и сказал фразу вроде «не возвращайся к старому». Тогда эти слова не имели для меня никакого смысла, но сейчас после того, что мы узнали, я понимаю. В порыве заботы брат пытался предотвратить очередной приступ анорексии своей сестры. Судя по всему, Блонда уже сталкивалась с этим и раньше.

Немного подумав, я вкратце рассказываю ему историю Би Би. Опускаю при этом эмоциональную сторону признания и оставляю голые факты. Мне итак кажется, что я поступаю нечестно. Алекс находится под таким впечатлением, что вскакивает с кровати и начинает ходить туда-сюда по тесной ячейке.

— Если бы она рассказала это раньше, мы бы уже знали ответ! И о чем Би Би только думала?!

— Утонув в своих проблемах, она даже не догадывается, что может быть не одна такая...странная на этом острове, — пытаюсь я защитить итальянку.

— Возможно, мы могли бы спасти Холео! Кстати, как думаешь, каков его диагноз?

— Я не сильна в психологии...

— Психиатрии, — поправляет он меня.

— Психиатрии. Но это похоже на шизофрению. Какому здоровому человеку придет в голову убить друга, да еще и на такой странный манер? Ведь в случае вскрытия яд однозначно нашли бы в трупе. Алекс, — я думаю, как сформулировать свою мысль, — расскажи мне, каково это страдать от депрессии? Мне сложно представить, что это тоже может относиться к психическим болезням.

— О, не стоит недооценивать депрессивное расстройство, Лавина! Я учился в университете в то время, на юридическом факультете, и никогда не мог понять природу внезапно обрушивающейся на меня навязчивой идеи о бессмысленности существования. В такие дни я ничего не ел, потому что пища была ужасно пресной, не ходил на занятия, не понимая, для чего это нужно, отказывался от всего, что доставляло мне когда-то удовольствие, так как это лишь подчеркивало мое глубокое безразличие. Я мог лежать весь день на диване, уставившись в стенку и желать только одного: поскорее прекратить все это. Если бы не моя мать, которой после второй суицидальной попытки я дал клятву, что обращусь к врачу и никогда больше не попытаюсь наложить на себя руки, меня бы здесь уже не было... — Немного помолчав, он добавляет, — мне стыдно признать, что я соврал на общем собрании. Убежден, что эта история именно то, чего ждал от меня Маэстро. Потому что единственное, о чем я жалею в своей жизни, так это о том, что заставил своих родителей перенести столько боли и стыда за непутевого сына.

— Ты соврал? — искренне возмущаюсь я, — а сам несколько минут назад обвинял в этом Би Би!

Очередное открытие за сегодняшний день: образ этого позитивного, такого остроумного парня, который к тому же отлично может держать себя в руках в любой ситуации, просто не сходится со страдающим депрессивным расстройством человеком.

Словно угадав мои мысли, Алекс улыбается:

— Не волнуйся. После терапии мне стало намного лучше. Но что с Планком? Он тоже не рассказал нам ничего существенного. Остается только догадываться, что не так с этим стариком.

— Не знаю, чем болен Планк, но Лилу — аутист, — вдруг вырывается из меня. Внезапно я понимаю, как меня тяготит эта тайна, и как мне не терпится поделиться ею с ним прямо сейчас.

— Лилу? — удивленно спрашивает Алекс.

— Та рыжеволосая девочка, которая никогда не принимает участия в наших общих обсуждениях, а сидит вместо этого под деревом со своими шахматными фигурками. Ее зовут Лилу.

— А, понятно. И давно ты с ней разговариваешь?

— С первого дня на острове. Она очень замкнута в себе и никому не доверяет. Именно по этой причине девочка никого не подпускает к себе. Вместо этого Лилу предпочитает скрываться в собственном выдуманном мире.

— Я немного удивлен. Маленьким детям не место в таких играх, — растерянно говорит Алекс. Видно, что новость о нашей дружбе ошарашила его.

— Такое ощущение, что всем игрокам нет до нее дела. А ведь она всего лишь ребенок, который нуждается в нашей защите! — по непонятной причине мне становится ужасно обидно.

— Я не хотел тебя обидеть. Просто мне казалось, что это сторонний наблюдатель или помощник организаторов. В любом случае, их игровая фигура, не наша. Чтобы заставить на равных участвовать в таких играх ребенка, нужно не иметь ни принципов, ни души, ни совести. И это казалось как-то нелогично и нечестно. Предполагаю, что так считают все игроки, — пожимает плечами Алекс.

— Но теперь ты знаешь. Я очень хочу попросить тебя об одном одолжении. Ты единственный, кому я могу доверять после сегодняшней расправы над Холео. Мы приближаемся к финалу, и с каждым днем становится все труднее. Сомневаюсь, что мне хватит сил защитить ее. Пожалуйста, Алекс, она еще совсем ребенок...

— Не волнуйся, я присмотрю за ней, — он не дает мне договорить до конца, — если Лилу согласится.

Мы молчим некоторое время. Вдруг Алекс резко поднимает глаза и с удивлением пристально смотрит на меня. Я знаю, что именно он хочет спросить еще до того, как он открывает рот. Вопрос, который волнует меня саму больше всего на свете.

— Лавина, а что не так с тобой?

Я правда не знаю, что ответить. Как бы я не копалась в себе, единственное, что приходит на ум - это аэрофобия. На мое предположение он лишь закидывает голову и искренне смеется, демонстрируя соблазнительные ямочки на щеках, впервые за весь вечер.

— Нет, Лавина, ты не страдаешь никакими фобиями. Помнишь, ты вошла в самолет с работорговцами и не покинула его даже после импровизированной авиакатастрофы? Поверь, мне приходилось сталкиваться с настоящими фобиями. Например, я знал человека, который неделями не мылся в страхе захлебнуться водой. Можешь себе представить, как на него жаловался мой психотерапевт, ведь после этого пациента приходилось часами проветривать кабинет. Я видел людей, которые по сто раз за день мыли руки и не выходили из дома без резиновых перчаток и дезинфицирующих средств. Однажды пациент моего психотерапевта чуть не задохнулся, просто увидев на стене паука... Нет, моя бесстрашная Лавина, ты не страдаешь никакой фобией.

— Разве врачи не обязаны хранить тайны пациентов в секрете? — удивляюсь я.

— Мой психотерапевт был весьма привлекательной женщиной, и, пожалуй, это было самым действенным в ее терапии, — он улыбается и смотрит на меня с ожиданием. Я стараюсь всячески скрыть, насколько меня задела его фраза.

— Что ж, мы выяснили, что находимся в окружении психов, — подытоживает Алекс, как будто это самая нормальная вещь в мире, — Но остается все еще неясным, каков диагноз Планка. А самое главное — что не так с тобой. И это мы должны выяснить за оставшиеся два дня.

— Мне очень страшно, Алекс, ведь я доверяла этим людям и восхищалась ими. Прибывала в убеждении, что мы смогли стать друзьями, пройдя плечом к плечу опасные испытания. Но сегодня нам пришлось совместно убить человека. И одного этого было бы достаточно, чтобы навсегда разделить нас. Однако, правда об игроках оказывается намного ужаснее, чем весь этот чертов остров с его ловушками и капканами.

— Есть еще кое-что, чего мы пока не поняли, — задумчиво рассуждает Алекс, — почему именно мы? Именно эти 11 человек? Ведь на свете есть много людей с различными психическими расстройствами? Маэстро не перестает повторять, что мы избранные и лучшие из лучших. Почему?

— Нужно быть не только душевнобольным, но еще и любить всякие загадки и приключения, в конце концов, откликнуться на анкету Корпорации.

— Ты, конечно, права, но все равно это оставляет несколько сотен, а то и тысяч кандидатов. Известный факт, что шизофрениками часто бывают люди с интеллектом выше среднего. Да и другие расстройства чаще всего выбирают своей целью людей с повышенным IQ. Нет, за всем этим кроется что-то другое, очень важное. И нам предстоит это выяснить как можно скорее. А пока никому ни слова. Игроки могут быть неадекватны и непредсказуемы, теперь мы знаем это. Здесь становится совсем небезопасно. Постоянное давление со стороны организаторов и страх за жизнь только ухудшают ситуацию. Одна эта штука в предплечье чего стоит, - Алекс нервно почесывает плечо. Он прав. Стоит мне подумать о координаторе, я начинаю ощущать зуд и жжение в месте его введения.

Неожиданно у меня появляется непреодолимое желание познакомить его с Лилу. Очень не хочется, чтобы он причислял ее к списку «неадекватных и непредсказуемых психов». Алекс с удовольствием соглашается на мое предложение.

Подхожу к двери, чтобы найти Лилу, и каково же мое удивление, когда вижу девочку прямо за порогом ячейки Алекса.

— Привет, — Лилу краснеет от смущения и виновато улыбается.

— Ты давно здесь стоишь?

— Нет…то есть не совсем, — она отводит глаза, — я очень хотела поговорить с тобой, но не нашла в ячейке и подумала, что ты можешь быть только здесь.

— Ты все слышала? — я совершенно не сержусь на нее. Скорее, наоборот, даже радуюсь, что не придется начинать эту болезненную беседу сначала, раз Лилу итак в курсе всего, что мы обсуждали с Алексом всего минуту назад.

— Да. Прости. Мне просто стало очень одиноко и захотелось увидеть тебя.

— Ах, брось. Здорово, что ты пришла. Мне бы хотелось познакомить тебя с Алексом. Ведь вы единственные люди в игре, которым я могу доверять. Ты готова?

Немного помедлив с ответом, Лилу едва заметно улыбается и шепотом отвечает:

— Думаю да. По крайней мере, я очень постараюсь.

В этот момент в двери показывается Алекс.

— Алекс, это Лилу, Лилу — это Алекс.

Алекс смотрит на мою маленькую подружку и приветливо улыбается:

— Приятно познакомиться с тобой...еще раз.

Спустя несколько минут мы с Лилу сидим на кровати Алекса, поджав под себя ноги. Он сам расположился напротив на стуле и изо всех сил пытается вести беседу, пуская в ход всю свою дипломатичность и обаяние. Тем не менее, разговор никак не клеится. На все его вопросы Лилу либо отвечает односложно и уклончиво, либо и вовсе молчит. Я пытаюсь как-то сгладить неловкость и даже неуклюжесть нашего вечера, но и у меня это плохо получается. В какой-то момент времени Лилу начала перебирать большими пальцами рук. Почти все время она смотрит перед собой в пол. После того, как Алекс поинтересовался, откуда Лилу родом и кто ее родители, в воздухе вновь повисло неловкое молчание. Ее корпус начинает равномерно раскачиваться взад и вперед. Мне в голову приходит мысль: «Девочку очень волнует этот разговор и плавными однообразными движениями она пытается успокоить себя. Впервые я вижу симптомы крайней степени аутизма в жизни», а затем: «Боже, и откуда я все это знаю?!».

В душе я уже не раз пожалела о своей идее познакомить Лилу с Алексом. Едкое разочарование наполняет меня. Чего я, собственно говоря, ожидала? Что мы втроем станем союзниками и самыми лучшими друзьями? Пойдем дальше бок о бок, круша на пути все испытания и обыгрывая других игроков?

— Лавина рассказывала мне, что наша победа в шахматной игре — твоя заслуга. Спасибо тебе за это, — предпринимает очередную попытку Алекс. При этом голос его звучит искренне, он улыбается и подмигивает мне правым глазом.

— Лавина и сама бы обо всем догадалась. Я лишь помогла ей освежить память, — неожиданно Лилу отвечает почти сердитым голосом. После этого она вновь отводит взгляд и продолжает раскачиваться еще интенсивнее.

— Нам уже пора. До отхода ко сну остается всего около получаса. Что-то подсказывает мне, что организаторы относятся к таким поздним возвращениям домой хуже, чем мои родители, — я пытаюсь разрядить обстановку, как могу. Видеть ее в таком состоянии просто жутко.

— Отличная идея! Приличные девочки не задерживаются так долго у мальчиков в гостях, — сразу же с облегчением приходит ко мне на помощь Алекс.

Втроем мы направляемся к двери. Неожиданно Лилу останавливается и улыбается Алексу той самой улыбкой, которая всегда наполняет мое сердце одновременно и восхищением, и глубокой печалью.

— Извини, беседы с другими людьми даются мне нелегко. Это никак не связано с тобой, дело во мне. Я, правда, рада была познакомиться, — с этими словами она выскальзывает из комнаты.

— Взаимно. Правда — правда, — немного с опозданием кричит ей вслед Алекс. Я же лишь пожимаю плечами и следую за Лилу.

В коридоре Лилу смотрит на меня полными раскаяния глазами:

— Прости меня, Лавина, я все испортила. Ведь для тебя так важно было это знакомство, а у меня не получилось совладать с собственными эмоциями! Но это выше моих сил. В такие мгновения мне кажется, что меня атакуют, пытаются проникнуть во внутренний мир, где все так ясно, четко и понятно. Я впадаю в жуткую панику, блокирую звуки, запахи и происходящее вокруг. Все, чего мне хочется — это убежать, скрыться и никогда не появляться на этот свет... — глаза ее наполнились слезами, а губы дрожат, готовые вот-вот издать горькое всхлипывание.

— Тссс, — я обнимаю Лилу за плечи. Мне невыносимо видеть ее страдания. Как я могла быть такой зацикленной на собственных переживаниях и не заметить, что на самом деле творится в душе моей маленькой подруги? Вместо разочарования я неожиданно испытываю глубокое чувство жалости к этому больному и ужасно одинокому ребенку. Все слова девочки о том, что она не желает ни с кем знакомиться, потому что не доверяет и планирует победить, были ничем иным, как попыткой защититься, избежать всяческих пугающих ее разговоров и контактов. Гений в ее голове прекрасно знает и прогнозирует исход таких разговоров, а сама Лилу предпочитает ограждать себя и других от подобных разочарований. Господи, да эта девочка прекрасно отдает себе отчет в силе и интенсивности своей болезни, в отличие от многих на этом острове! — Все в порядке, милая, прости меня за то, что я была такой эгоисткой. Это исключительно моя вина! Я, правда, не думала, что ты...

— Настолько больна? — она поднимает на меня свои голубые блестящие глаза, — ты можешь спокойно сказать это вслух. Как выяснилось, я не одна такая на этом острове.

— Я вовсе не это хотела сказать!

— Я не обижаюсь, — примирительно улыбается Лилу.

— Послушай, но со мной ты нашла общий язык! С самого первого раза...

— Ты другая, Лавина. С тобой у меня никогда не возникало потребности спрятаться или убежать.

Я до глубины души тронута ее признанием.

— Спасибо, — больше мне ничего не удается произнести, потому что ком в горле не позволяет вымолвить ни слова.

Мы расходимся в разные стороны. Возвращаясь к своей ячейке, я почти физически ощущаю, как мое сердце сковывает тяжкое кольцо печали. Мне удалось немного отвлечься от сегодняшних событий, но стоило лишь остаться наедине с собой, как на меня с новой силой беспощадно накатывают воспоминания. Холео, со своей печальной прощальной речью, его грустная и виноватая улыбка. Этот игрок никак не ассоциируется у меня с хладнокровным убийцей. Да, он признался сам, но мы же выяснили, что все участники игры на этом острове психически нездоровы. Возможно, и Холео совершил преступление в неадекватном состоянии, не отдавая себе отчета в собственных поступках. Мне хочется зарыдать вслух при воспоминании о том, как Раннер вел Холео на место жертвоприношения. Маленькая фигура человека с понурыми плечами казалась еще меньше от горя и чувства отверженности любимым человеком. Но больнее всего мне вспоминать его образ сегодня утром — кажется, это было несколько лет назад — как он с счастливой улыбкой смотрит в свежее голубое небо и мечтательно говорит: «Но моя десятая планета будет не менее восхитительной. Я назову ее в честь всех игроков. Что если взять первые буквы ваших игровых имен или воспользоваться названием острова?». Меня не покидает ощущение, что мы совершили чудовищную и непоправимую ошибку. Скорее бы этот проклятый координатор вырубил сознание, пока мое сердце не разорвалось на части от горя.

Внезапно мои внутренние терзания прерывает незнакомый голос. Он доносится из ячейки Планка и кажется мне чужим и в то же время до боли знакомым. От неожиданности я останавливаюсь как вкопанная и внимательно прислушиваюсь. Откуда на этом острове незнакомцы и что они делают в комнате Планка? Испуг парализует меня, звеня тревожными сигналами в голове.

— ...ты все сделал правильно, — говорит гость.

— Но я должен был рассказать правду, — голос Планка слабый и плаксивый.

— Не будь идиотом, — презрительно отвечает таинственный собеседник, и все внутри меня холодеет от леденящего ужаса. Я узнаю этот голос. Он немного назальный и звучит на два-три тона ниже, но вне всякого сомнения принадлежит самому Планку, — он убил человека и заслужил самой суровой кары.

— Но может быть, если бы мы...я рассказал правду, мы бы смогли найти другой выход... — Планк готов разреветься.

— Без тебя они никто, и им никогда не разгадать ни одной головоломки. Помни об этом. Ты единственный среди этих людей, кто заслуживает победы.

— Но они хорошие! Они спасли нас от смерти, когда я был укушен змеей, — слабо возражает сам себе Планк.

В ответ на это я слышу звонкую пощечину и следующее за ней жалкое поскуливание. «Планк склонен к самоистязанию», — отмечаю я про себя.

— Возьми себя в руки. Если понадобиться, я лично передушу каждого из них, одного за другим. Ты выиграешь эту игру, понял меня?

У меня в буквальном смысле слова встают дыбом волосы от того, насколько жестоко и презрительно звучит второе я Планка.

— Эрик, почему ты просто не оставишь меня в покое? — плачет Планк. Итак, у его внутреннего демона даже есть имя.

— Без меня тебе не справиться. Ты настолько жалок, что ничего не смог бы достигнуть в своей жизни без моей помощи. И ты это прекрасно знаешь. — Насмешливо отвечает «Эрик».

— Но почему ты появился именно сейчас, на этом острове? Тебя не было так много лет...

— Тебе известно это лучше, чем мне, Макс. Ты сам этого хотел! Чтобы я пришел и спас твою никчемную жизнь, — безжалостно и хладнокровно говорит второе я Планка, которому абсолютно чужды всяческие человеческие чувства.

Я больше не в силах слушать это. Заткнув уши руками, бегу в свою ячейку. Больше всего на свете мне хочется к Алексу, чтобы рассказать о подслушанном разговоре, но времени остается совсем немного, и это может быть чревато для нас обоих. Сегодня я даже рада, что из крана льется только холодная вода. Это немного приводит меня в чувство и охлаждает кипящие мысли. После душа меня всю знобит — то ли от холода, то ли от внутренних эмоций: слишком много информации, переживаний и трагедий для одного дня. Я наскоро натягиваю плотный комбинезон с длинными рукавами и штанинами и решаю ни за что на свете не прикасаться к этим неудобным резиновым ботинкам, стоящим под стулом. Но при первых же судорогах в пальцах ноги я торопливо натягиваю и их. Мы всего лишь жалкие марионетки Корпорации. Я даже не могу самостоятельно принять решение, надевать ли мне обувь, ложась в кровать...

В моей голове царит абсолютный хаос. Буря из отчаяния, страха и раскаяния. Последнее потрясение в лице приятеля Планка, вернее, его второго, смертельно опасного и непредсказуемого я, внушает мне животный ужас. Теоретически каждый из нас может представлять для другого смертельную опасность, никому нельзя доверять и поворачиваться спиной. При этом нам все еще предстоит пройти немало испытаний вместе. Я слышала этот голос и ни капли не сомневаюсь, что он убьет меня, не моргнув и глазом, если возникнет такая необходимость. «Он просто болен, он просто болен, он просто болен, — повторяю я про себя как мантру, — Эрик не причинит вреда ни тебе, ни Лилу, ни Алексу». Но я не верю. Вместо этого встаю и делаю то, чего еще ни разу не делала на этом острове — закрываю дверь на оба замка. Это не защитит меня от организаторов, но, по крайней мере, станет барьером для какого-нибудь психически больного человека...

Я смотрю на часы, у меня есть около 10 минут. Дрожащей рукой достаю блокнот и рисую наскоро еще одну колонку к таблице — ту самую недостающую информацию, которая оказалась страшнее всех самых смелых предположений — и подписываю ее словом «Диагноз». Наскоро делаю некоторые пометки. За минуту до отбоя я ложусь под одеяло и думаю: «хорошо, что координатор вырубит мое сознание хоть ненадолго, потому что никогда в жизни я уже не смогу уснуть самостоятельно».

© Татьяна Шуклина,
книга «Антакарана. Квест в реальности ».
Игра. День шестой
Комментарии
Упорядочить
  • По популярности
  • Сначала новые
  • По порядку
Показать все комментарии (1)
Andrew Korlan
Игра. День пятый
Три часа чтения... Так долго... НО ТАК ВПЕЧАТЛЯЮЩЕ! После 4 дня я начал играть в шахматы. После этой, я понял, что я как Блонда и я Шизофреник. Оказалось, что я реально шизофреник! У меня есть 30 часов, чтобы дочитать вашу книгу! Сейчас сделаю пару заметок, покушаю и повнушаю себе правды и приступлю к чтению.
Ответить
2018-10-30 08:05:26
1