1.
2.
3.
4.
5.
6.
ЭПИЛОГ
6.

С каждым днем, проведенным бок о бок со стариком, Рен чувствовала себя все более живой. Непостижимым образом к ней возвращалась способность мечтать и фантазировать, хотя выражение эмоций все еще оставалось сложной задачей. Когда Майрон прочитал ей книгу «Этикет и мода», Рен недоумевала: зачем улыбаться, если не весело? К чему интересоваться у человека о ходе его дел, если тебе самому это ни к чему? Почему так важно сидеть за столом с прямой спиной, тогда как это лишь причиняет тебе неудобства? Майрон не мог ответить на эти вопросы и лишь качал головой с таинственной ухмылкой на губах. Когда книга закончилась, он подытожил:

– Видишь ли, иногда миру на пользу собственная смерть. Хотя бы после катастрофы люди стали искренними.

Да, подумала Рен. Вопреки всему, ненависть – самое искреннее и глубокое чувство. Эту мысль она не озвучила, боясь расстроить Майрона.

Ненависть. Ею пахло от тех людей, что приходили из лесу с дурными намерениями. Они мечтали вырезать сердце у старика – или где там хранится искра? – испластать все его тело, стремясь найти волшебную капельку, которая смогла бы превратиться в деньги. Рен каждое утро вылетала к почтовому ящику и сидела в ожидании появления этого человека, что пытался проникнуть в дом. Он чуял колдовской дух в птице и в конце недели отказался приближаться к проклятой лужайке с обиталищем старика. Сидя под снегом, Рен размышляла о том, каково им приходилось зимовать в лесу, на потрескивающем морозе, в промерзших шалашах. Запах болезни от человека доносился все сильнее. Он гнил заживо, а Рен умела ждать.

Разумеется, Майрон ничего не знал. Каждое утро он просыпался и видел, как Рен сидела на полу в углу, подобрав ноги. Тогда он вставал и заваривал чай, завтракал, строил планы еще на один день, пока Рен размышляла, сколько осталось тем несчастным, и кто кого пересилит в плане упрямства.

В это утро они пекли лепешки. Майрон замесил тугое тесто из остатков муки. Рен смотрела на то, как белые кругляши становятся золотистыми в темном от жарок масле. Ей хотелось бы тоже отведать такого, но мертвецы не едят лепешек, яблок и яблочного повидла, неспособны усвоить молочный сахар. После завтрака Майрон снова играл, а Рен сидела рядом – бессменный и единственный слушатель одиночных концертов.

Высокие ноты были похожи на ледышки – они сталкивались и разбивались. Низкие – бездна, как та, из которой смотрел Бог много лет назад. Рен боялась низких нот, но восхищалась ими. Майрон умел плести музыку, играл ею, как хрустальными шахматами, умело расставляя ходы. Чудесное сочетание гения и полета фантазии, необыкновенное. У Рен не билось сердце, но ей казалось, что мелодии, сочиняемые для нее, скапливались там, внутри, в синей и покрытой слизью мышце. «Спасибо, – думала Рен. – Просто спасибо тебе».

Похороны прошли быстро. Глядя, как тело товарища теряло очертания в костре, Блейз хмурился. Он делал вид, что не замечал стиснутых кулаков Рональда, который стоял напротив – его фигуру тоже съедал жар, только не смертельный, идущий от мертвеца, а тот, что расходился вокруг. Снег превратился в кипящие лужицы. «Хорошо горит, – горько подумал Блейз. – Мок... прости. Нельзя тебя было оставлять одного. Это я во всем виноват». Он поздно сообразил, что по щекам у него побежали крупные слезы. Мрачно откашлявшись, Блейз сделал вид, что поправил шапку, утерев тайком лицо.

– Это не тот старик, – тихо сказал Рональд, и за треском погребального костра его голос Блейз едва услышал.

– А?..

– Я говорю, – Рональд откашлялся, – что это не тот старик совершил. Ему такое не под силу. Ты только подумай, разорвать шею и повесить взрослого мужика на дереве! Но это и не зверь. Звери так не делают.

– Существо?

– Еще какое, – мрачно усмехнулся Рональд. Блейз заметил, что от смолистого жара костра у него закурчавились брови. – И оно явно охраняет нашего талантливого пианиста.

Мок прогорел. Далеко вокруг шли волны удушливого запаха горелого мяса. Блейз и Рональд одновременно заслонились от него рукой, оставив над рукавом лишь глаза, слезящиеся – не то от боли, не то от огня.

– Эта птица, – пробормотал Рональд. – Птица... птица... это не просто птица.

Блейз недоуменно покосился на него. Взгляд товарища горел лихорадкой.

– Завтра мы попробуем снова, – сказал Рональд, поворачиваясь спиной к костру. – Проберемся к дому и убьем его. Мне надоело бездействие. Осточертели провалы. Мы просто сделаем то, что должны сделать.

Они возвращались к шалашам, думая каждый о своем. За ними оставался жадно ревущий и клацающий зубами огонь.

Рен стояла на крыльце, потягивая носом воздух. Зима установилась непрочно – слишком влажный воздух и сбивающийся под ногами снег были тому доказательствами, – но этого хватило, чтобы выстудить землю. Речушка подернулась инеем. Перевертыш рухнул с крыльца, и из искр и золы выпорхнул тяжелый ворон с выпирающим килем. Птица сделала круг над поляной, глядя молочными глазами вниз, выискивая врагов, а после приземлилась на уже привычное место и, нахохлившись, стала ждать. Чего-чего, а терпения у мертвецов хватало с лихвой.

Вспомнился Каби, веселый и юный, объятый солнечным светом. Тот Каби, каким он стал, освободившись от маслянистого воздуха города, от страшных теней и существ вокруг и необходимости таскать рыбу на рынок. Рен подумала о том, как легко он впустил ее в свой дом. Майрон тоже дал ей приют, хоть и испугался необычного внешнего вида. Потрясающая вера в людей.

Раздался оглушительный треск, и Рен почувствовала, как какая-то сила оторвала ее от почтового ящика, швырнула в воздух. Морок рассыпался – она ничего не видела за облаком пепла и черной сажи, обрывков хрупких перьев и тучи снега, в которую угодила. Пальцы Рен порхнули к груди и ощупали рваную рану, еще горячую. Боль расходилась от нее пульсирующими горячими волнами, напомнившими ей тот кинжал в боку, который когда-то вытащил Каби. Железо медленно отравляло тело.

Рен увидела, как из лесу появились двое – с ружьями наперевес, с перекошенными лицами. Сомнений относительно их цели не возникло. И, осознав, что они собирались сделать, Рен преисполнилась решимости. Она встала, игнорируя тошнотворную слабость, и двинулась к двум мужчинам, взрывая пятками землю и снег. Только вперед, не останавливаясь. Как маленькое пушечное ядро, Рен подобралась и бросилась на оторопевших пришельцев, несущих с собой смерть, подмяв одного под себя. В мешанине шерстяных одежд и грязных волос мелькнули испуганные глаза, блеснул ощерившийся рот с мелкими, но острыми зубами. Из порванных жил хлынула кровь, черная на фоне снежной белизны.

– Отпусти его! – зарычал второй мужчина, поднимая ружье. Грянул выстрел, и что-то лопнуло в теле Рен – пуля перебила позвоночник. Девочка только крепче сжала челюсти на шее бьющейся в агонии жертвы и зарычала.

– Я сказал, – он обошел сплетенные в смертельных объятиях тела и вновь прицелился, – отпусти, мерзкая тварь...

Рен зажмурилась. Еще один выстрел разорвал ее лицо. Челюсти разжались, нижняя беспомощно отвалилась, удерживаясь на лоскуте кожи. Мужчина перезарядил ружье и пнул тело девочки, сбрасывая с мертвого товарища.

– Блейз... – он развернулся на каблуках и твердым шагом направился к дому. – Я сделаю это, Блейз. Твоя смерть не была напрасной.

«Утешай себя, – сонно подумала Рен. – Утешай. Он сдох. И ты тоже...»

Где-то на границе слышимости разбились стекла. Или это раздробленные кости в ее теле так чудесно звенят?

«...сдохнешь».

Медленно пошел снег. Рен ползла по лужайке, оставляя за собой черный след. Она понимала, что уже не успела. Что в воздухе уже разнеслась музыка смерти, сплетенная из высоких и низких нот, все как в фортепиано Майрона.

Высокие – крики и звон. Низкие – выстрел.

© Элен Фир,
книга «Песни мертвецов».
Комментарии