1.
2.
3.
4.
5.
6.
ЭПИЛОГ
2.

Рен присела на истлевший пенек и уставилась вверх. Над головой кипело перешитое кружевом крон небо. Пахло грибами, сырой землей и гнилью. Этот запах будил в ней какую-то непонятную тоску, связанную, быть может, с прошлой жизнью – с жизнью вообще. Послежизнь Рен нельзя было назвать бесцветной: в ее памяти все еще живы были воспоминания о страшном плену у Восковой Мамы. Хотя, она была хорошей – просто потерявшейся. Все люди и существа теряются рано или поздно, потому что предметы их желания лежат за границами понимания.

Ро был хорошим человеком. Рен была маленькой и легкой, все проходило сквозь нее, как вода в решете золотоискателя, но, тем не менее, она уже научилась отличать золото от блестящей слюды. И от Ро особенно пахло – пряный и мускусный запах. Такой же шел от некоторых существ, особенно умудренных. Пара капель дождя упала на широко открытые глаза Рен и превратили все вокруг в калейдоскоп. У нее было много времени – так много, что часть она могла подарить своему новому другу. Просто чтобы узнать его чуточку получше.

– Ты играешь, – сказала Рен, – странными игрушками.

– Это фортепиано, – Майрон погладил гладкую спину инструмента. – Я играю на нем, чтобы не забыть, каковы человеческие звуки.

– Звуки... – повторила Рен. Она вертела в руках какую-то книгу, но, конечно, для виду. – Я знаю, что такое звуки. Это когда падает вода. Или под ногами – тоже звук. Воздух двигается. Но ты говорил о музыке. Что такое музыка?

– Музыка? – Майрон наморщил лоб. – Как бы объяснить... Наверное, музыка – это второй голос. Не у каждого он есть, знаешь ли.

– Знаю, – отозвалась Рен. – У моего друга не было музыки. А у тебя есть.

Майрон снова уселся на стул и чуть встряхнул кистями над клавишами. Рен подошла поближе и уставилась на безупречный бело-черный ряд. Пальчик лег на одну из клавиш и опустил ее до упора. Откуда-то из чрева фортепиано донесся утробный и грубый звук.

– А здесь – противоположный, – сказал Майрон и нажал с другой стороны ряда. Инструмент коротко пискнул. – Если их сочетать, получится очень красиво.

– Как их сочетать? Ты понимаешь?

Майрон ткнул пальцем в какую-то тетрадь. По бесконечно повторяющимся линиям танцевали пузатенькие точки с хвостиками и без. Рен сморщила нос.

– Ничего не понять.

– Это алхимия, – заговорщицки ответил Майрон. – Правильное сочетание восхитит всех, а ошибка – убьет. Тебя.

Он снова заиграл. И Рен ничего особенного не услышала – взвизгивание, рычание, вопли, стенания. Инструмент страдал, а Майрон осторожно пощупывал и гладил клавиши, пытаясь определить источник боли. «Это живое, – подумала Рен. – Он тычет ему в ребра, а оно кричит. Очень странные игры».

– Я ничего не вижу, – сказала Рен. – Ты что-то сделал не так?

– Возможно, – сказал Майрон, перестав играть. – Неужели ты ничего не чувствуешь?

Рен мотнула головой. Она чувствовала глухую злость. Майрон говорил что-то ей непонятное, дарил иллюзии, но каждый раз одно и то же – визг страшного фортепиано. Рен покачалась на пятках, чтобы успокоиться. Тогда Майрон, увидев ее замешательство, встал и прошел к платяному шкафу. Из его недр он достал шляпу и шерстяное пальто, на вид невыносимо тяжелое.

– Пойдем. Здесь пока безопасно для прогулки, поэтому я могу тебе кое-что показать.

Они вышли вместе в осеннюю хмарь. Дождь перестал, с холмов полз густой туман. Майрон почему-то постоянно вздрагивал и кутался в пальто. Рен же чувствовала себя более чем нормально в таких условиях.

Майрон вывел ее в сад. Рен равнодушно окинула взглядом мертвые угодья.

– Я видела это.

– Да, – мягко подтвердил Майрон, – а слышала?

Рен умолкла. Вокруг что-то происходило: ухали полые стебли каких-то цветов, шелестели увядшие, охряного цвета головки гортензии. Терлись друг о друга в исступлении высохшие ветви кустарника. Рен слышала их по отдельности, но в один странный миг все звуки сплелись в какую-то непонятную песню. Песню мертвецов: увядших, покинутых, потемневших, ожидающих неотвратимого процесса разложения. Рен тронула калитку, и она скрипнула, подводя черту в симфонии. Мелодия снова распалась на горстки разрозненных шепотков и гула.

– Я что-то слышала, – сказала Рен.

– Что же? – поинтересовался Майрон тем же тоном, каким спрашивают матери у детей: «Кака-а-я буква стоит после Б?»

– Голос... – Рен покачала калитку, но ее печальный вяк не вернул очарования воспоминаний мертвецов. – Голоса. Цветы умерли. Они говорят об этом, каждый по-своему.

– Это и есть мелодия, – заключил Майрон.

Весь вечер Рен смотрела на Майрона. Он заваривал литры чая, бездумно пролистывал книги и возвращался к старым газетам, потускневшим от времени, подводил часы и с почти неприличным упорством поправлял ходики. Он ни разу не рассказал о себе таком, каким он был за всеми этими фортепиано, музыкой и истлевшим садом. Рен увидела фотографию женщины – старую-старую, сделанную в сдержанной позе на табурете. Видимо, это была его жена, хотя нельзя сказать наверняка.

– У тебя есть враги? – спросила Рен.

– Есть, я полагаю, – пожал плечами Майрон. – Они приходят за мной, потому что хотят...

Он замолчал. Рен не стала пытать его вопросами – и дураку ясно, чего хотели таинственные враги. Враги никогда не приходят на чашечку чая – только если в него нужно подсыпать яд.

– Где ты прячешься? – Рен обшарила взглядом дом.

Майрон помедлил. Он явно не считал правильным разбалтывание секретов незнакомым мертвым девочкам. Рен не настаивала.

– Если позволишь, я хочу узнать, кто ты такая, – извиняющимся тоном сказал Майрон. – Ты заявилась на моем пороге непонятно откуда... и я...

– Да, – согласилась Рен.

Они одновременно посмотрели в окно. Там уже сгущался мрак, усиленный туманом и тучами, повисшими над землей. Рен подумала о том, как хорошо, когда под крыльями свистит ветер...

– А как ты их слышишь?

Майрон постучал по виску.

– У меня есть какой-то компас в голове. Я всегда знаю, когда угрожает опасность. Вот поэтому... – он усмехнулся. – Поэтому я удивился, когда увидел тебя на пороге. Я подумал, что за мной пришла сама смерть.

Рен кивнула. Ее рука машинально легла на то хрупкое местечко под ключицами над грудью. Там хранилось ее Дыхание. Когда-то давно злая ведьма украла искру Рен, но не потому, что хотела убить – все существа испытывают необъяснимую тягу к человеческим искрам, ведь их собственные светят тускло. Быть может, поэтому Рен не могла слышать музыку? Одного Дыхания не достаточно. Дыхание дают плохие волшебники, поднимающие мертвецов. Рен вдруг подумала о том, как грустно выглядела Восковая Мама, когда таяли искры, украденные ею. Как будто мечты были так близко, но не могли осуществиться.

– У тебя искра, – сказала Рен. – Но она мне не нужна. А если не искра – то что?

– И сам не знаю, – честно признался Майрон.

Майрон уснул после полуночи. Рен лежала на полу в углу (чтобы нечаянно не обуглить диван) и блестящими белыми глазами всматривалась в темноту. Ночь была ясной, ярко светила луна, освещая окрестности, ее мистический свет сплетался с желтым – от свечи, догорающей на столике. Рен встала и бесшумно подошла к Майрону. Старик спал, сложив руки на груди, как ребенок. Его лицо казалось беспокойным даже во сне. Наверное, сложно жить, постоянно боясь чего-то. Рен не боялась – даже тогда, в темной клетке Мамы. С другой стороны, чего бояться, если у тебя нечего отобрать? Она еще мгновение любовалась спящим человеком, после чего тихо-тихо вышла за дверь.

Рен немного постояла, привыкая к лунному свету, и, подпрыгнув, легко порхнула на крышу, еще скользкую после дождя. Устроившись на коньке, Рен безмолвно уставилась в звездное небо. Мириады мерцающих блесток в черном небе, огромная, непостижимая вечность, расстилающаяся там. Потерявшись, утонув в бархатной вышине, Рен закрыла глаза и постаралась не думать ни о чем.

© Элен Фир,
книга «Песни мертвецов».
Комментарии