1.
2.
3.
4.
5.
6.
ЭПИЛОГ
1.

Звук. Нет в мире чар сильнее и страшнее, но одновременно прекраснее. Звуком можно убить и воскресить, приласкать или оттолкнуть, успокоить беснующегося зверя или бросить в бой целую армию. Разрывающаяся граната, разошедшиеся ткани, биение сердца, грохот океана, крик матери, вопль младенца, воинственный клич, вздох возлюбленных. Рев огня.

Звук отличает жизнь. После смерти звуков нет – лишь какой-то белый шум, безвкусная каша, липкая, отвратительная, мертвая. Ты никогда больше не услышишь музыку такой, какая она есть – только неразборчивый грохот, рев струн и медных глоток инструментов. Не поймешь смысла в песне, потому что ритм испарился. Такая она, смерть.

Единственное, за что Рен готова была благодарить судьбу – это ветер под крылями. Она вольна была превратиться в кого угодно и отправиться туда, куда позовет душа, и это невероятное ощущение свободы дарило ей смутное счастье. Внизу проплывали рыжие по осени холмы и змеились реки, тянулись тут и там покосившиеся линии электропередач, похожие на лысые деревья. Где-то земля лопнула и обнажила провалы, в которых танцевал туман. Рен скользила на бреющем полете. Взгляд белесых птичьих глаз беспокойно обшаривал пустое пространство внизу. Клочками тут и там росли лесочки – так, кучки деревьев. Их листва пылала багрянцем.

Рен слышала свист ветра. Внизу звенел листопад – сухие листья скрежетали, как черепки. Но было что-то еще, заунывные звуки, перебивающиеся паузами. Рен начала снижаться, и ветер вокруг заухал. Странная какофония усилилась. Переветыш с интересом осматривал окрестности, пытаясь понять, откуда она идет.

Среди деревьев в петле ручья затерялся маленький бревенчатый домик. Рен резко пошла на снижение и рухнула на землю, объятая золой и огненными искрами. Когда черно-серая туча улеглась, на свет показались худые чумазые ножки, подметаемые рваным подолом, под капюшоном тускло светилось грязное лицо с огромными молочно-белыми глазами. Рен встряхнулась, потерла глаза, стараясь избавиться от остатков пепла, и побрела по мокрой лужайке к дому, не отводя взгляда от двери домика, как зачарованная.

Трава в том месте, куда она приземлилась, почернела и тлела под дождем.

Домик был очень милый: вокруг кто-то разбил целый садик, правда, сейчас, в конце сентября, цветы умерли. С перекопанного огорода (маленького) убрали овощи. Печально покачивались обрубки подсолнуховых стеблей. Рен поднялась по разбухшему крыльцу, отмечая каждый влажный шлепок босых пят по деревянным ступеням. Она замерла у двери. Сюда девочку никто не звал, и отстраненно она это понимала. Судя по благоустроенному палисаднику, этот «кто-то» жил тут давно.

Набравшись смелости, Рен постучалась.

Блеющие звуки оборвались. В глубине жилища послышались глухие шаги. Хозяин крался к двери, как мышь, боясь лишний раз вдохнуть. Рен почуяла запах табака и крепкого чая. Она знала, что, кто бы ни был по ту сторону двери, он очень боялся. Поэтому, прочистив горло после долгого молчания, Рен открыла рот.

– Это я.

Тишина. Только шорох дождя в покинутом саду и ворчание ручья в пологих берегах. Рен безучастно таращилась на рассохшуюся поверхность двери.

– Это я. Открой.

Послышался рев отодвигаемого засова. В щель между дверью и косяком показалось озадаченное морщинистое лицо.

– Кто ты? – прошептал хозяин.

– Не враг, – ответила Рен.

Видимо, этого было достаточно. Открыв дверь, хозяин воровато огляделся и подтолкнул Рен вглубь дома, словно боялся, что кто-то ворвется вслед за девочкой в его убежище. Оказавшись под защитой родных стен, он задвинул засов. Рен с любопытством смотрела на убранство жилища: выскобленные добела деревянные полы, на которых лежали смятые (видимо, в спешке) половички разного цвета. На лаковом комоде сгрудились какие-то фигурки и камешки, за раму потускневшего зеркала кто-то воткнул открытку. Мебели было мало и вся она, в основном, явно ручной работы – миленькие кресла, между ними столик со стопкой книг. В толстостенном графине застыл сухоцвет. От цветов все еще пахло солнцем и летом, словно мертвые растения могли рассказать о прошлом. Старинный стеллаж просел от тяжести книг, самых разных: с корешками и без, на неведомых языках. Рен пожалела, что она практически не умела читать – умела когда-то давно, но остаточные знания стерлись. Старик выжидающе стоял за спиной девочки.

– Хочешь чаю? – слабым голосом спросил он.

– Что такое «чай»? – отозвалась Рен.

– Пожалуй, я заварю смородиновые листья.

Он исчез в соседней комнате, и Рен проследовала за ним, как маленькая тень. Мужчина наливал воду в чайник из жестяного ведра, сыпал высохшие листья и какие-то лепестки в чашки. Руки у него тряслись. Рен запрыгнула на один из стульев и поболтала ногами под столом, глядя по сторонам. На узеньком подоконнике лежали маленькие сморщенные яблочки. Девочка взяла одно и повертела его в руках. Мужчина сел напротив и пригладил всклокоченные волосы.

– Чай? – бесцветным голосом произнесла Рен.

– Вода закипит, – пообещал хозяин, – и заварю. Потерпи.

– Ага, – Рен возвела глаза к потолку и принялась изучать его.

Чайник заверещал, и мужчина подхватил его рукой в прихватке. Рен заглянула в собственную чашку – в круговерти кипятка танцевали серо-зеленые листья. Она схватила чашку и залпом осушила ее.

– Ты что! – закричал хозяин. – Сошла с ума? Там же...

Он посмотрел в пустую чашку и моргнул. Рен поболтала остатки воды с заваркой и опрокинула их в рот. С ее губ шел пар.

– ...кипяток, – закончил мужчина, осторожно присаживаясь напротив. Может, недостаточно горячий? Он потрогал чашку рукой. Да нет же, кипяток.

– Еще, – Рен стукнула чашкой об стол.

– Хм, – промычал хозяин, добавляя ей воды. – Ты расскажешь мне, кто ты? Я видел разных существ, но такую, как ты – впервые.

– Я мертва, – весело сообщила Рен. – Как тебя зовут?

Хозяин замялся. В качестве компромисса он отпил чаю и откашлялся.

– Меня зовут Майрон.

– Как сложно, – вздохнула Рен. – Ро?

– Майрон.

– Ро, – уверенно парировала Рен.

Мужчина натянуто улыбнулся и почесал за ухом.

– Май-рон. Понимаешь?

– Понимаю. Ро, – Рен повторила его жест, но вместо уха потерла капюшон.

– Что ж... – вздохнул Майрон. – Сколько тебе лет?

– Я умерла довольно давно, – заметила Рен. – Много, наверное. Мне так много лет, что я была в клетке, потом у меня был друг, потом он состарился. Старые не умеют играть и не хотят путешествовать. Сейчас я тут.

Майрон задумался, сколько лет нужно, чтобы состариться. Старость – это понятие изменчивое и индивидуальное. Сам он перестал считать годы после того, как стукнуло сорок – с тех пор много воды утекло. Рен беззаботно таращилась на него пустыми глазами.

– Я пришла на звук, – заявила она.

– Я играл на фортепиано, – ответил Майрон.

– Ты умеешь играть? – встрепенулась Рен. Она откусила от яблока и покатала во рту кусок. Безвкусный.

– Только если Бетховена, – мягко поправил Майрон.

Рен устроилась на старом диване и смотрела, как ее новый знакомый подошел к какому-то черному предмету мебели, блестящему от лака. Майрон поднял крышку, обнажая блестящий ряд клавиш, и легко провел по ним пальцем, извлекая ряд звуков. Рен нахмурилась. Майрон присел на стул и заиграл. Комната наполнилась ужасающим букетом страшных воплей, скрежета, мяуканья. Рен попыталась услышать хоть что-то, но то было бесполезно. Она украдкой взглянула на Майрона – его лицо было умиротворенным и чуть печальным. Да и пальцы двигались по клавишам со знанием дела, словно миллионы раз ходили этими дорогами.

– Эта мне не нравится, – сказала Рен.

– Да? – переспросил Майрон. – А если так?

Звуки стали острее, мельче, они жалили хуже пчел. Рен покачала головой и постучала по уху, спрятанному под капюшоном.

– Я мертва.

– И музыка тоже?

– Я не знаю музыку. Наверное, и она тоже.

Майрон задумался. Он принялся наигрывать что-то легкое, и это слушать Рен было гораздо легче... но все-таки не в удовольствие.

– Представь, что мышка бежит по полю, – прокомментировал свою игру Майрон. – Чик-чик. Ты видела мышек? У них маленькие ножки...

– Мышки невкусные, – пробормотала Рен, но Майрон, к счастью, не услышал. Музыка чуть-чуть взволновалась – Рен различила зловещий скрежет.

– А это ветер поднялся...

Девочка почти представила качающийся ковыль, маленькую мышь, убегающую от ястреба. Майрон рассказывал ей историю через музыку, которую она не могла услышать в полной мере. Мышка обманула хищную птицу, в последний миг нырнув в норку, но острые когти ястреба все-таки отщипнули ей хвост. Зверюшка погоревала, но все-таки решила, что лучше уж быть без хвоста, чем без головы.

– Хорошая сказка, – сказала Рен. – Но что будет кушать ястреб?

– Других мышек, более глупых, – ответил Майрон. – Ты не устала?

– Я не умею, – пожала плечами Рен.

Он вздохнул. Хотелось бы, чтобы и его тело не умело уставать, но возраст брал свое. Майрон поднялся и посмотрел в окно, скрытое занавеской. Дождь усилился и теперь явственно барабанил по крыше. Его тяготило присутствие чужого существа в своем доме, но выгнать девочку не позволяла совесть.

– У тебя есть цыплята? – поинтересовалась Рен.

– Нет, – покачал головой Майрон. – К зиме я закалываю кур.

– Жаль. Тогда мне придется погулять.

Майрон кивнул. За его спиной послышался шелест – девочка сползла с дивана и прошлепала к входной двери. Подумав, она обернулась:

– Ро, могу я вернуться?

– Конечно, – пообещал Майрон, присаживаясь в кресло. – Только закрой за собой дверь на засов.

Рен отошла на небольшое расстояние от дома и ударилась об землю телом, подняв тучу пепла. Майрон в окно успел увидеть, как к полосе леса побежал мощный черный волк.

© Элен Фир,
книга «Песни мертвецов».
Комментарии