Марат Зарипов
@DavidVsGoliaf
Пишу, ем, работаю, сплю и всё по новой!:)
Книги Все
Стихи Все
Притча об Ущелье, Раздор
Сомлевшая дымка, Дурман... От костра И длань поднебесья - гончарная крынка, Под нею румяны... Поля овсюга, Костёр посреди и тлеет искринка. Вокруг восседают него по скитальцу: В косматы волосья поникся первой, Улыбкою зрел исполин налитой, Над третьим смыкался хиреющий ветер, Бренчание певчий исполнил струной. И мрачен был пятый, сулящий в перста Отыщет как милому сердцу прощенья, Ущелья пройдя и воспряв головой, И затем пробудится от мрачного пенья. А певчий бренчал, он был менестрель, Воспевший героев всего Колизея , Он одами славил смертельну дуэль, И прибыл к таинственным трогам Ущелья. Под ветром хиреющим стыл крестьянин, Он был из пугливых, смущался недаром, Как грудку зубами срывал исполин И взгляд его злобный струился пожаром. В волосьях косматых утоп старичок, Сидевший напротив дрянного кострища, Сутулый вздымался он, словно сморчок, Однако же громом казал голосище. И молвил старик: «А звать меня Мёк, Я многого в жизни короткой изведал, Несчастия лик, благого намёк, И рок меня было озлобленный предал. У мудрых учился я большее время, Глупцов обучал и близил их свет, Воздвигло мне памятник доброе племя, Чьим голосом ум мой глубокий воспет. И тут удручился, распался секрет, Незнанья веков! И те постижимы, Окончен познания мира портрет, И мысли „по новому“ стались томимы! Я выбрался в путь, задачи не ставя, Тропою, сложённой подругой-судьбой, Я вышел на слухи, на светлое знамя, Что тайны Ущелья несло за собой. Теперь же пред вами мой радостный лик, Печали не знают пытливые мысли, Ведь тайны Ущелья - сияющий блик, Ведь разум обрёлся мой в жизни и смысле!» К костру потянулся старик умудрённый, По кругу пустил неслучайный вопрос: «А как же тебя к сей тропе потаённой, мой друг, занесло? Ответь же всерьёз». «Мудрец, о мудрец, - вдруг зачал менестрель, - До чего же проста, укротима разгадка, Для певца люб тайник, как святая купель, Подлежащая музе, глядящей украдкой. Я всех их воспел, сражённых и властных, И слушал те песни мерцающий вечер, На крыльях те строки вознёс он прекрасных, И лаской ложился на дамские плечи. Не стало героя, нетронутых строк, До лютни не сходят деянья кумира, И мы заскучали, легли на отлог, Мечтаньям предавшись о свершениях мира. Он скрыт за Ущельем, манящим, таимным, Мы вдруг поднялись, взор прикинув к верстам, Тут и дух мой воспрял огонёчком наивным, И глаз свеселел, к упоенью пристав». Он закончил, на струны накинув ладонь, Присмотрелся к костру, ухмыльнувшись загадкой, Не чуя, не слыша крестьянскую вонь, Он Лиром назвался пред мерцанием шатким. И кость вдруг влетела в горячие угли, И чья-то рука утерла воротник, Высоченный служивец в кожевенной бурке Две грудки умяв, преисполнился в рык. «О мудрейший старик, ты спроси и меня: Отчего же вдруг рыцарь пришёл на отрог? Я отвечу тебе: потому как верна Слову сердца душа, а я к душеньке строг. Словом тем, ведь известно, управит государь, Он не первый хотел заглянуть за Ущелье, Его просит прислуга, какой-нибудь псарь Бессловесно… раскрыть тайный смысл земелья… …Что запрятано кровом и легендой мирской, От ушей и горящего, нарочного взора, И Ущелье укуталось смертью, тоской, Дабы домыслам выдать большого простора». «А как тебя кличут?» - спросил вдруг мудрец, «С рожденья Геста́дом, в честь начальника рода», «Тебе, угадаю, обещан венец?» «Нет… надел, да и фибула медная светлого лорда». «Ах, за фибулу, значит?.. Хороша благодарность! Амфивлат наш хорош, коль так справно щедрит. Как же радостно слышать, но прими же как данность – Там ошибка одна и ты будешь убит». Старичок отвернулся, оставив гримасу Довольного счастья, готового к бою, Геста́д вновь рыгнул и пригладил кирасу, Отдав свои чувства грызущему вою. Уж и полночь настала, но глаз не сомкнулся, Мудрый старец смахнул с рукавов по искре, Еле видя и щурясь, он в галоши обулся И пятою склонённой провёл по земле. «А тебя же чем, друг, поманило Ущелье? Надеждой бессмертья найти эликсир? Иль зачинщиков свидеть твоего Восхожденья , Чтоб устроить им в память благодарственный пир?» «Я просто бегу, о мудрец седовласый, Мною страх овладел, запустивший копьё, И влетит он в макушку, коль видна моя ряса, Коль не спрячу её, пресекая излом. Я добычею стал той безумной охоты, Что ведут господа, их скучающий сан, Они в лес запустили, загоняя в болота, Ну и сучек вдогонку, нас толкая в туман. Сперва я расстался с любимым сыночком, Потом под стрелой полегла моя дочь, Голубку мою иссекали бечёвкой, И матери крики блуждали в ту ночь. Вся деревня погибла, им досталась трофеем, Я единственный выжил, всё шатаясь в бреду, Я и в лапы бросался, мне растерзанным зверем Хотелось погибнуть, и удачи беду. Я не жаждал спасенья, не молил о пощаде, Да господ не встречал, что бежали за мной, В Поднебесье я скрылся, да в Фивлоновом саде , А затем поскакал… на кобыле гнедой. Возвращаться в свой дом, пробегать по лесам… Вновь вкушать опасенья, что умрёшь для забавы. «Нет, - решил я в тот миг, - не отдамся сетям, На потеху не свисну на кронах дубравы». И старик погрузнел, дум дурных нагота Обуяла всерьёз, оголяясь тревогой, Бедняков пепелище и тяжёлы врата Ему вспомнились в красках, и мечей хороводы. Он свидетелем стычек бывал не одной, Как на глефах лучи и на стрелы сердца Осаждались сумбурной, лихой чередой, Как им плакать пришлось, не имея лица, На холмах и отступах, да на плахе высокой. «Ну а звать меня У́мор, коли речи завёл, Я с отрадой большой загружу свои плечи Вашей сумой, твоей, запрягусь, словно вол, Лишь покинуть бы скоро эти гиблые сечи». И луна прокатилась по небу сквозь час, И костёр приластился к земле, предваряя Бразды темновластья, кромешного наст, Да на откуп глазам бессонливость даруя. А от путника пятого сходила немилость, Он молчал до сих пор, взгляд бросая пустой, И вокруг него тень осторожности вилась, Словно он и бежал от охоты людской. От углей и огарков отбивался ногами, Поправлял под плечом ремешки из лозы, Он и пояс увесил сплошь кривыми ножами, Словь бандит он и, должно, обирает низы. Но под поясом скрылся кушак ярко-красный, Нараспах выпирал акетон вороной, И носил он узор на наплечниках ратный, Капюшон надевал конвоирский, глухой. «Ты ведь служишь барону с знаменосцев Увала Иль служил, не пойму, слишком прячешь чело, Прям над ним бережёшь начертания шрама Иль Клыков поселений горихвостки перо». Тот молчал и, убрав опустошительный взор, Заклинал, наконец, чтоб замолк старичок, Да в ладони забросил затаённый укор, Да колени вобрал, покачался сверчком. Он на метр придвинул свою тушу дрянную, Не к костру, что тускнел, а к пригорку холма, Ему ветер ночной спел балладу смурную, И созвездья сплясали, освещая потьма. Вдруг они возвели перед ним то Ущелье, Его вход, его стены, величавость гравюр, Что напомнили б каждому забытую келью… …Но с присутствием мёртвых, осквернённых скульптур. Он уснул, как и четверо путников в ложе, Потускнел и потух огонёк под землёй, Его ветер задул под чернённую кожу, Пошипев на рассвет, утро нёсший с собой. *** И ступили нога… Путник первый в пути, Невесомый Прокричит сквозь лета Тайны сказ унести Незнакомой. И второй заступил на тропу замудрённу, Дабы третьему дать на ступень забрести, Дать взглянуть на развилки глубины бездонной, Что простёрлась пред ними, замыкаясь в круги. Тем казалось Ущелье – бесконечной развилкой, Растеревшей следы, что оставил перво́й, А что было сперва заунывной лощинкой, Обернулось завалом или кручей босой. «Здесь не рады нам, знайте, не теряйтесь умом, От Ущелья не ждите приязненных вожжей, Оно пальцем поманит, обнажая те кромы, Что в мгновенье свернутся в частоколы ножей». И он важно поморщил лицо, нарекая, Чтоб на метр не сдвинулся каждый из них, Ежель странник плечо не заденет, сверкая Малым зеркалом, вшитым в кошельках меховых. Отвернулся старик, пробасив приказанья, Не сберечь он боялся самовольный отряд, В голове мельтешила сплошь смятений литанья, Нападая на удаль, и не дважды подряд. Они ступы прошли - монументы наскальны, Им полог обойти босоногий пришлось, И к привалам спуститься от нетопырей втайне Да в хромые вертепы углубляться велось. «Разожжём здесь костёр!» - провещал храбрый рыцарь, И, отдёрнув мешок, кинул в камни кору, А вот Умор подбросил иссушённой кислицы, За огнивом полезть тут пришлось старику. Менестрель приосанился близ каменьев шершавых, В них рисунки виднелись, чёрный контур золы, Тех отважных юнаков, воевод престарелых, Что пытались достичь Заущелья дары … …До поры страшных слухов, до известий герольдов, О смертельных ловушках возвещали они, О метаниях духа степенного бомонда, За предательство что строит прорв западни. По рисункам провёл пальцы влажные Лир, И осели на плоть, как докучны чернила, Слёзы мрака и снов и стенания лир, Тех пропащих скитальцев, удостоенных клира… …совершенные песни, напоённые скорбью: «Не чужды для них слава и достоинства веры, Что за гранью известной прячет руку во мглу Неведо́мого паства и зловещи галеры На волнах превозносят восхожденца в плену… …Им щиты разрубают, да в коленьях стрелой Норовят прошибить бреши столь же большие, Как армадец проклятый с ерихонкой златой Прошибал ворота́, да приюты родные. За искрою искра, вот костёр разгорелся, Менестрель отошёл от безрадостных дум, И вдруг вспомнив о пятом, в тот же миг обернулся… …Вместо блика зерцала - нетопырей шум. Он ступил по воде, Зыбью встретила та, Ему клятва сцарапала буквы на сердце, Те горели в котле, Выжигались в зубах, Окунув в страшны муки опозоренной чести. «Эй, Соко́ла, идём, - прошептал голосок, - Ты ведь знаешь тропу, что не терпит смущенья, С алтаря ты испей, ну же, сделай глоток, Дабы смуту извлечь под поклоном прощенья». А Соко́ла молчал, его страхом могучим Повела благодать, что кормилась во сне Тем раскаяньем чёрствым, самоедством гремучим, И не стоило знать, что он мнил в темноте. Заключил он себя в проржавелую клетку, Он под ратушью спрятал неусыпный соблазн Под потоком бурлящим, под гонения предка Мзду исполнить горящу, как гласила одна… Легендарная сказка, в ней повергла медведей Морова́я лиса, что вошла в водопад, И, проснувшись, ушла, воды мором отметив И всё мясо у рыб обратив в смертный яд. И медведи испили, в пасти мясо сгрызали, Да не чуяли что осквернилась еда, Они брюхо схватили, его рвали когтями, От желудка молили, чтобы спала беда. Но издохли медведи, выжил лишь медвежонок, На рассвете он видел, как бежала лиса, Он родителей ждал и, прилёгши у кромок, Под луной горевал, как сказала она… …Что погибли они, их уносит теченье, Водопад им пропел предвещания стих, Но те слушать не стали, лапы сунув в мгновенье, И под вечер уснули, по теченью уплыв. Медвежонок вглубь леса убежал разъярённый, Он желал отомстить за родителей смерть, На нору он наткнулся, где лисёнок довольный Мамин хвост теребил, отлизав её шерсть. Медвежонок ударил, пасть сомкнулась у горла, И лисёнок завыл, он мордашкой поник, Испугалась лисица, переносчица мора, И узрела же сколь медвежонок велик. В своём гневе как страшен одинокий детёныш, Как в груди его бьётся исступленья клубок, И средь чувств различимых, ощущений возможных, Как сильно́ отомщенье… воздаянья оброк. Лисья норка зарылась под землёю таёжной, Ей помог медвежонок, лаз широкий убрав, Он простился с лисою, бесами покорённый, К водопаду прильнул, мору тело отдав. «Эй, Сокола, спускайся, - прошептало в пещере, - Там барон ожидает, он давно уж ослеп, И повинен ты в этом, в его печени серой, Что сгубилась вначале, заражая хребет. И спускался всё дальше наш Сокола угрюмый, Он к Ущелью пришёл за господской рукой, Под неё он главу и повинные думы Подвести возжелал, нарушая покой… …Годового безмолвья, заключенья оковы Сбросить тут же решил, как нагрянула весть, Что отряды идут с амфивлатова крова, Разгадать Заущелье, его тайны окрест. И наслышан Сокола, обитают в Ущелье Неповинные духи, жертвы жалких измен, Они слепнут, вестимо, от туманного зелья, Что сготовилось мглой и напевом сирен. «Я пришёл, господин, - вдруг промолвил Сокола И под сводом присел, стяжку сдёрнув с груди, - Я рассудок пришёл сохранить от раскола, Так сказали мне сделать авара́хни-вожди . Меня суд убеждал, что слова мои вздорны, Что вины моей нет и я сбился с пути, Не нарушил и дня в моей службе покорной, Уверяли настырно и бесстыже они. Я не слушал их, бесов, они тщились напрасно, Я вовек не позволю им смотреть свысока На мою горделивость и признание властва Самосуда в душе и напора клинка. Сокрушеньем он колет, да вонзает сурово, Искупления вгонит почерневшу золу, И придавит затем от припадка больного Эгоизма признанье, что лишь кличет беду. Я и в клети не чуял, что раскаялся вдосталь, Исцарапали сердце буквы клятвенных слов, Появились во рту омерзенья наросты, И тошнило меня с нетревожия снов. Мне хотелось в припадке высечь знаки в висках, Дабы духи умерших поселились в сознаньи, Они порчу взрастить обещались в плечах, И сквозь знаки втянуть ненасытных пираний… …Что от длани кромешной снизоходят к убийцам, Что съедают весь свет, полагаясь на тьму, Ну а та надевает кровожадность на лица, И того я желал – обозлиться уму. Я за местью не гнался, мне хотелось лишь помнить - Ваша смерть наступила по ошибки моей, И попытка сознаться оказалась никчёмна, Мне к Ущелью идти надлежало скорей. И я прибыл так скоро, как устлалась молвою Площадь в замке господнем, началась суета, И я клеть отворил, побежав под луною, Уходя от степей, обогнув племена». Тут Сокола закончил, стяжку вздёрнув обратно, А со свода, закапав, опустилась руда, «Господин говорит», - возомнил он отрадно, А мгновением позже воспылал от стыда. Из-под свода возникли изумрудные прутья, Они впились в порог, где ступала пята, Посиневшая в стужу ещё с троп перепутья, Загоняя в Ущелье для иного суда. И тут поднял главу осуждённый Сокола, Потолок вдруг навис, замыкая просвет, Он ослепнуть обязан, погибать от измора, Ведь барон иссыхал, и он должен вослед. Опустилась руда и заплакала боле, «Господин не простил», - рассудил бывший страж, Он другого не ждал, такова его доля - Разделять все мучения, что придумал мираж… …В нём и он заключен, заключён господин, И поднялись глаза, дабы оттиск наказа Увидать в изумруде и в скопленьях морщин, Они в камне ссеклись, в потолке долговязом. «Я Вас понял, барон, - опустил он главу, - Мне ещё один год в заключенье угодно Провести с Ваших слов, я имею в виду, Вашу ношу забрать я согласен охотно». И он вдруг услыхал... за пещерой глубокой, Прозвучала струна, исполнение бы́ли, И в душе встрепенулась обрывков толока, Обрывков звучаний меж порывами пыли. От угля возноситься тем пристало недавно, Разгорался костёр, где звучала струна, Почему же теперь та звучит своенравно Далеко от огней и разливов вина? От души суматоха пронеслась к чёрным мыслям, И взывать собралась к очерёдности сцен В его памяти, что в осознании чистом День измены хранит, тёмный час перемен. И лавиной обрушились лица торговцев, Купцов, скоморохов и господских детей, Менестрелей… да, точно! Срамных крохоборцев, Не знававших почёт благородных кровей. Изумруд начал таять, отступили с порога Окончания прутьев, проступила вода, Он снаружи стоял близ патруля ночного, Пока в замке отрава заливалась в уста. Пока брали кувшины и пихали до горла, И пока скоморохов свежевали мечом, И пока танцовщиц выдирали с позором, Пока деток господских потрошили живьём. А глаза полонились… лица, лица повсюду, Ему память всё чётче рисовала черты Тех гостей, приволокших неизбежную смуту В тот рассвет… и в луну, и в гранитны столпы. Изумруд истончился, и вернулся просвет, Воссияла руда, нагоняя на слёзы Тень надежды… не кончен покаянья обет, «Тебе слепнуть не нужно, дабы выступить в грозы!» И господни слова отозвались раскатом, А в ногах его дрожь, вдруг поднялись глаза, «Менестрель… его лик… исказился в закате, А ведь он свеселел, как закрылись врата. Точно! Он! Он проник в замок с труппой, Из-под знамя гостей он ввалился во двор, Не признал ведь никто его лютни трёхструнной, Ни селянский галдёж, ни хвастливый задор». И с порога пропал тёмный след приговора, И услышался вновь струн холодный мотив, «Я прощён, – рассудил окрылённый Сокола, - Как лису моровую вытолкну на обрыв». И клете́й больше нет, он пустился в погоню, Ему прятать не нужно неусыпный соблазн, Он от предка принял первозданную волю: Мзду исполнить горящу… отправляться на казнь. И бренчание струн не исполнится боле, Уходило оно, удаляясь с пещер. Сбережёт он медведей, их отвадит от боли, Защитить Водопад он поклялся теперь. А в тумане изъян, Виден пик впереди, Там от жёлтой эгиды рассыпаются искры, И сквозь уйму румян, В струны смотрят одни Посмурневши глаза с их печалью тенистой. «Ну же, Лир, поднимись, - повторял голосок, - Ты отсюда отряд свой увидишь отважный, Их следы увело в колыбели острог, Колыбели загадок, что поистине важно… …Ведь легко затеряться в переплётах обличий, Их обманом ведут в сладкозвучный капкан, Им покажут отца, их сынов без отличий, А затем опрокинут в острозубый бурьян». Менестрель заволок за собою котомку, На тропу заступил, уводящую в пик, Он балладу запел, побранившись негромко, Башмаки истерлись, да стончён воротник. В его мыслях куплеты облекались наброском Занесённых полей и портретом глуши, А за шагом сплошным ему чудились в грозном Одеяньи лесном Поднебесья межи. Он настиг западин… перепрыгивать сталось Ему следует скоро, суета в голоске Вдруг послышалось Лиру, затревожилось малость, Башмаки растерял в мимолётном прыжке. «Торопись, менестрель, им грозиться погибель, Ежель медлить пристало онемевшим ногам, Ты котомку отбрось и хватайся за гребень, Пока друг одурённый не пустился ко рвам». Он вбежал на уступ, забурлило в крови, И тревога размыла рассудок усталый, И баллада ушла от взволнованных губ, Наконец заступил на обрыв обветшалый. Тут он взгляд запустил, омут памяти ожил, Там, в обрыве, он был, пропадая во мгле, Камнепадом однажды был с телеги отброшен, У заросшей теснины чуть не сгинул в жерле. Он хватался за тяж, но отталкивал кузов, Его пятки скользили в ядовиту траву, И огрел его брус, капитанский палаш, А за воплями страх продирался в листву. От надежды спасенья не подкралась десница, И веслом колотили скоморохи судьбы, Поразила искра угасавшей зарницы, А на платье ссыпались раздроблённы щепы. Вдруг, заметил он краем, как спустились поводья, Отгоняя судьбы неминуемый крест, И каменьев пред взором вдруг посыпались гроздья, От подковы стальной обронился кисет. Ему конь ухмыльнулся и зафыркал устало, Равновесье терял, припадая к листве, От травы ядовитой получил он немало, Но упёртость казал он в своём мастерстве. Взгляд вскакнул, Лир очнулся, уходили с обрыва Отдалённые мысли, просиявшие впрок… …Он поводья схватил и лишилась теснина Необглоданной жертвы неизбежный зарок. И запомнился день, что восполнился счастьем, Он коня потрепал по охристой спине, Поклонился затем, отступив от напасти, И уздечку скатил по пологой тропе. Не держал он коня, не спешил тот на волю, И, к седлу поманив, конь приникся к земле, Менестрель подивился, не найдя в себе слова, Молчаливо обнял и поклялся себе… «Не отпустит в пути, не продаст коневодам, И в разбой преподаст жесточайший урок, Что во веки веков он не сдастся под гнётом Беспощадной косы, что заносит пророк». «Они там, торопись! - голосок возгорелся, - Их глотает пучина, оплетая в мечты, И один огонёк вроде, видишь, зарделся, Значит вывел острог омертвелы персты». Он к концу прибежал, взгляд защурил смятённый, Не виднелся огонь, ни следов череда, Испарились никак, словь мираж одымлённый, И острога замест там руины моста. Обернулся назад… и пропали уступы, Вниз отбросил свой взор… на ступнях башмаки, И от пика сползли позолочены кудри, Не опало и боле ни единой искры. Обманул его голос, приманил да и скрылся, Он ловушкой стращал, сгинув с нею за миг, На мосту лишь туман, он лисицею свился, Поскребя по обрыву, словно чахлый старик. Удивление Лира занималось опаской. «Вдруг реален бомонд, его прорвы ловушек, Вдруг напрасно смеялся он над Мёком в душе, И на деле возможно заразить ум проказой, Поднеся его в стан ледяной госпоже». Тут руины сокрылись… загремели опоры, Улеглись на брусчатку хмаревые лучи, Вновь подлог изничтожил белокаменны створы, Размолол, утащил в неживые ручьи. А на месте развалин, к удивлению Лира, Появился взаправду полурослик-огонь, И не зубьев вокруг, ни сырого бурьяна, А лишь пламени кроткий, дурной полусон. Да под кожу мгновенно просочил свои пальцы Необузданный ветер, он морозом храним, Прошибив до костей, он заставил удальца Приподнять воротник и ужаться засим. «Добежать до огня! Растереть на ладонях Озноб и согнать, и задобрить тоску, Я устал потакать той улыбке студёной, И усмешкам сухим, прилагать их к виску». Усмехалось над ним беспрестанно Ущелье, Кукловод оно словно потягало за нить, Насылая туман и играя капелью Приближенье руки, что готово творить… …и бесчинства, и ложь, и проделки в тени, Не забыв одной нитью замотаться о память, Да наслать чтоб туман да осколки вины, Чтобы жертва проклятия цедила губами. Шаг за шагом огонь пожимался от ветра, Он бежал – огонёк задыхался во тьме, Не догнать его свет, не утешить заветно, Он погиб… Лишь дымок пошатнулся в хмеле. И озлобленно Лир вскинул руку нагую, Оттого и струной побренчал на беду, И Ущелье в отместь отыграло былую Пересудов немых и цепей коляду. Тут упало на взор очертанье живое, Ему дым рисовал мутноватый узор, И привиделось Лиру как на щебни седые Вдруг упала снежинка… и тут руку простёр… …Дымный призрак, в руке – ежевичная плеть, Он сжимал её с силой, подобрав рукава, Что-то злило его, заставляя зардеть, И снежинок внезапно прозвучала молва. И от ног оторвался вдруг ещё один образ, Там, в дыму, воплотились силуэты копыт, И в порезах они, сотрясались недобро И до брюха увечьем конь тлетворный разбит. Призрак плетью ударил, дым рассёк смурый воздух, Опустился на шею, пробежал по спине, Как отдёрнулась плеть, обнажились борозды Сухожилья набухши проросли в волдыре. Конь зафыркал беззвучно, замыкались от боли Неспокойны глаза, они видели смерть, Она поступью тихой близилась в ореоле Водянистой зари, умиравшей в рассвет. Дым окреп, вырастал, словно Яздов детина , Крепли раны в ногах, худощавый смутьян, Его плеть с ежевики возросла в пол-аршина, И удары всё твёрже подводили на грань. И на шее гнедого вдруг возникла прореха, И сам дым стал окрашен, незаметно сперва, И в прорехе ожог узнавался не к спеху, Гладкой охрой пристал дым у гривы коня. Ужаснулся Лир: «Как же! Неужели и правда… Он наткнулся на погань, убивавшей за так», Конь пропал в одну ночь, вспоминалось с досадой, Просыпаясь, заметил - потерялся рысак. Менестрель горевал, не держался за привязь Его конь и спаситель, побывавшей в огне, Ведь оттуда ожог он схватил, не противясь, Когда к стойлу сбегал менестрель в толчее. А бежал он от казни, самосуда мирского, Убивали барона, не щадящего слуг, И боялся тот, верно, возмущенья слепого, Потому и собрать вознамерился круг… …приближённых, соседей, знаменосцев удалых, Они клялись в защите, в сохраненьи порядка, В поддержаньи границ, в наказаньи бесправных, А потом оградить от недобрых порук. Но не только прислугу тот светлейший измучил, Ведь своим приближённым не давал он дышать, Отбирал близ реки по участку излучин Часть наделов без прав он посмел прибирать. Тут мириться не стали оградители смуты, И её понести вдруг решились во двор, Сговориться с прислугой надлежало подспудно, В торжество обратить предстояло поклон. Оттого зазывались купцы и торговцы, Оттого и глашатай во весь голос трубил, Потому-то Лир в крепость путь держал от столицы, Чтобы спеть господам с высоченной арбы. Головешка свалилась, в ту минуту он замер, И одна за одной стрелы пали с терасс, Перед ним повалились два придворных с бойцами, Всю охрану барона закололи за раз. Менестрель побежал, он измены не теял, Ему страх приказал убираться живей, А на поле шатры под пожаром осели, Побросав полымя и на сень лошадей. От ожога вскакнул разудалый коняка, Но, хозяина свидев, удержался, стерпел, Наскочил на седло Лир, голодранец он яко Утащивший с садов гроздь последних омел. Дым ослаб, да и с тем – умалились потуги, И копыта, вздрогнув, пробрало напослед, Опустилась глава, от ожога к подпруге То прореха сползла, изживая весь цвет. Вскоре конь испарился, подобрался вновь к мутным Очертаниям ног дым поблёкший, серой, «Приосанился, скот, и оделся беспутно, Ну же, взгляд свой кажи, ты мерзавый подлец!» И поднялся тот взгляд, рассыпаясь в знакомой Беспокойной оглядке, подрастаявшей чуть, У костра увидал Лир, как ветер весомый Закрывал робкий взор и жестокую суть… …И там вовсе не рыцарь являл боязливость, И не старый мудрец, утопавший в летах, «Тот крестьянин… ведь точно, ведь чесал он сметливо, И вот, дескать, с охоты бежал он, как страх». Упала плеть в землю, рассеялась мигом, И дым подобрался предельно к лицу, Бездушием У́мор предстал перед Лиром, Обличием чёрным, сочащим вражду. Не даром сомненья закрались при встрече, Покладист казался, угодлив чресчур, Да выдать не выдал селянско наречья, Словесил так ладно, что в пору зарю… …прозывать полным днём и мерцающий сумрак, Сходящий со склонов, проклять чернотой Пожравшей все звёзды и белый обрубок, Что мужем учёным нарёкся Луной. «За что же, мерзавец, за что же забил ты Лиху животинку, любившей людя, Неужто не чтил ты, лишь чуял к ней зависть, Воздвиглась в рассудке со тщаньем дыба». Сломила она не с десяток созданий, Создала барьер и купол литой, Где милость подвигли скрываться в футляре, Где совести раны стегали пращой. «Ну держись, самозваный, пугливый вуку́ла, В Заущелье зазря путь держишь прямой, И к суду бы воззвать, не чураясь похула, Но за кровь, видно, судят опальной рукой». Дым поднялся к туману, забирая взбешённость Да погано двуличье того мужика, Вдруг зерка́льце сверкнуло, нападая на сонность Голубого излома, что поднялся слегка. И простёрлись пред Лиром преходящие арки, Они больше и больше низлагали свой лоск, Возвращали загадку в чудном беспорядке, И на выступы скал заливался их воск. Лир шагнул, и зерка́льца замаячили скорбно, Сник туман да залёг, обрамляя сумы, Что натужили горб лгуна-охламона, Чьи бесовые руки – посланцы чумы. Загорелась душа на расправу худую Её глаз посмотрел, спотыкался вовсю Тот клочок разуменья, сохранивший хладную Белу мысль, догадки, что не стоит в одну… …бездну дум об управе помещать скороспело, Так и кровь закипать вознамерится с слов, И на скулах отврат поселить оголтело Предположит свирепый неистовый зов. Лир поддался безумью, руки книзу пустились, И задел он струну, вновь сыграв невзначай, Та распалась на чуть, слегонца прохудилась, И бренчанье воззвало к цепям, волоча... …гул Ущелья и слухи, пересуды немые, Что в отместку пускало Ущелье само, А теперь побратимы враги вековые Стали мигом бренчанье и звеняще ярмо. Забежал сквозь туман менестрель разъярённый, И зерка́льце всё ближе, всё ближе было́, Он заколку отнял от груди, обрамлённой Золотистой тесьмой, обводящей перо. А перо то украшено жемчугом красным, А под ним яркий бисер блеск ронял на жакет, И заколка от розни защищала атласный Превосходный наряд, потерявшей весь цвет… …Как ожог, что в дыму рисовался вживую, Когда конь нестрашимый исчезал в пелене Полумрака густого, когда в звёздную сбрую Лир бросал заклинанья, воспылав в тишине. Жемчуг пал, раскрошился, и на грунт каменелый Рассыпалась тесьма, бисер лопался в такт Разъярённых шагов, что в пятах коченелых Отзывались тычком, словь отвесил тумак… …кровожадный чертёнок, он нашёптывал козни, Ни живот не беречь и ни глотку, вещал, Ну а певчий всё слушал, и до скрежета в дёснах Сводил челюсти лихо, и заколку вздымал. И полсотни. И сорок. Уж и тридцать осталось, А вот дале шаги позабылись вовек, Он лишь видел врага, а в груди воздвигалось Чёрно знамя под солнцем, что берёг человек. Шорох. Тень и нежданно вырастал с ниоткуда Акетон вороной, ярко-красный кушак, С капюшона глухого выливалась осуда, И стилетом взмахнул обозлённый чужак. «Я, Соко́ла, тебя осуждаю за дерзость Нападать на господ в их покоях родных, И на древе их грязь! Ты нанёс эту мерзость В виде рук твоих палых да колодок косых!» И ударил стилет в горло падшему Лиру, И упал он на скалы, придержащие свод, Что тускнел и ронял по слезе на менгиру, Обсыпавшую грунт и тот девственный лёд… …что внезапно возник под рубашкой Ущелья, Он всё толще и толще становился с рысцой Менестреля младого, что под действием зелья В дым проказный поверил, в лошадиный убой. Его дух покидал, рассыпаясь сквозь пальцы, Он сминал в кулаке жизнетворную нить, И спины его мокрой вдруг коснулись изразцы, Перед смертью что кажут благолепный нефрит. Так встречало Ущелье смерть любого скитальца, Куда падал мертвец, там сплетался ажур, И теперь обелиск, принимавший страдальца, Свой триумф превращал в каменистый велюр. И поднялась рука, и раздалось от лютни, И качнулась струна, разойдясь наконец, Прохудившись, она оборвала подтуги, И бренчание боле не исполнил певец. *** Тучи мхом заросли, И их первый наказ Позади, Люди скучно брели, Им взбираться на лаз Впереди. Тройка пешая вздохом повстречала преграду, Их глаза потускнели, тучам грузным под стать, Позабылся задор, засыпали браваду С головы чёрным пеплом… Начинало светать. Но не солнца свеченье им узрелось в ту пору, То луна свою длань простерла второпях, И не вспомнилось им чтобы тучи минору Подобали когда-то на подлунных сенях. Вдруг бренчанье раздалось, и замялся крестьянин, Ухом рваным повёл, отразился в камнях Тон истошный, и чуть ли, не бывал он изранен Тишиною Ущелья, что кричало в умах… …их сморённых и мрачных, их безрадостной воле Подавался каприз неусыпных тревог, Им и думать пришлось о покинутой доле, Что в вожжах умерял Бесталанный игрок . И замолкло… округа перестала дышать, Лишь туман наползал на каменья обильно, И не видно ни зги… и крестьянин отнять Заключил рвано ухо, повернуться несильно. Вдруг зеркальце сверкнуло! Запропал славный рыцарь, Да и старца туман словь в пещеры загрёб, Свили гущу седую помрачённые спицы И застлали глаза, выступая на лоб. Он вперёд побежал, след зеркальный увидеть, Но туман налезал, налезал без конца, И стопы уже нет, будто ветер обидеть Он когда-то успел, тушу впрок волоча. И застыл сей покров, чьи конечности серы В сплошь худые круги завернуться сочли, Образумить его и сторонники веры В славный миг Восхожденья да навряд ли могли. Вправо двинулся У́мор, руки бросил в надежде Отыскать стену камня, местной пади оплот, Но размахивал пусто, прикасался к одежде Эфемерной насквозь без устойных пород. Запропал славный рыцарь… и отчаяться должно Крестьянину босому, позабывшему суть, Для чего он идти по дороге тревожно Вознамерился впрямь, не колеблясь ничуть. Но как будто услышав эхо первых сомнений, Ноги У́мора влево вдруг его повели, И погибло в тот миг нерешимости семя, Буря памятных сцен на реальность сошли. Повстречал он штандарт, что вселял в него ужас, Лай собак, он бежит, и поводий нема За штандартом злостным подоспели ненужно - Шпоры, хлыст и удар... стремя бьёт в жеребца! Погоняет, спешит тот охотник жестокий, «Дальше! Дальше! Беги!» - он кричит, не смеясь, За спиною штандарт… он зловещий, широкий, И охотник достать его тщится, ревя. Оно воткнуто. Здесь. Где охоты в помине Не случалось, не мчал крестьянин со всех ног. Он в Ущелье искал выход к тихой равнине, А оно влезло в память, упокоенный брод. Он припал к тому флагу, стал расщупывать, дёргать, Выдирать из земли. «Чёрт, реальна, халда!» - Заключил крестьянин и терял ненадолго Разуменья опору, слух сгублённый, себя. Чрез туман увидались окровавлены стрелы, Они в камне увязли, в его трещинах смольных, И сквозь пальцы смотрел крестьянин онемело, Как над ним вознеслась стая пташек крамольных. Их туман заволок в свои руки, не смели Воспротивиться те, им наглядный урок Преподать чужаку, воспарив, повелели, Его страх оголить, отпечатать ожог. Он незримой ладонью прикрывал его… тщетно, Надавили не раз и не два, подлецы, От увечий берёг свои мысли, но бедно Возводил он барьер и защитны венцы. Его дальше вели непокорные ноги, Он всё глубже тонул и в беспамятстве пел Деревенскую думу, что родилась в тревоге, Когда жёлты поля мор чернотный пригрел. И возникла внезапно вороная собака, Она грызла со злобой что лежало в земле, Палец вырвался, вдруг замелькала с оврага Кость кривая и плоть утопала в угле. Зубы гончей впивались в обожжённые ступни, Так господская знать угощать кобелей Приучилась вовек, в те кошмарные будни, Когда травлю людскую заявил богатей. Ноги шли, он вздыхал, тяжело ему было Наблюдать за ведром, выпадающем с плеч Жены пахаря, что на полтела срубило Мечом страшным, свирепым, что успели наречь… …«Гнусный вепрь», и «Латник» нагонял неотступно Славу шпаги одной – Повергатель голов, Это было не здесь, не в Ущелье преступном, Почему же оно… его облик суров? Прикасался туман, холодил ему кожу, Гнал и гнал, отступать не позволил ни раз, Вот соседей останки, вот гвардейца поножи, По пути погостить что решил, поклонясь. Всё реальней картина, всё безумней сужденья, «Извести неужель вдруг удумал издол?», У крестьянских детей помолил он прощенья И шагал, не глядя на дурной произвол. И терпеть больше сил не осталось, измучен, Приземлиться на серп - да и дело с концом, Выгораживать боль, да и то уж отучен, Но Ущелье-охотник отогрело хлыстом. Он кровинок своих увидал… «Да возможно ль?» Их глаза в надруганье открыты. «За что ж?!» «Проклятущий издол, да гореть тебе вдосталь! - Восклицал крестьянин, – моих деток не трожь!» Их ладони сомкнуты, будто вместе им гибель Повстречать не свезло, под одною стрелой, Но сыночка излёг на распаханной лиге, Когда дочь полегла средь дубравы лесной. И у сына его раскроённые плечи, И из лёгких ребро подымалось, струясь Ядовитою кровью, и кинжалом отмечен Тот порез на лице, наползавший на глаз. А притронуться – горе безраздельное всхлынет, Напоит и сорвёт с тонкостенных опор, Ему дочери лик нетерпим и поныне, Ведь ей нос оторвал городской живодёр. Мимо них он прошёл, мимо рук побелевших, И по сердцу кулак словь ударил с спины, Дикой болью смятён оказался и смешан С беспросветной тоской крестьянин без вины. Уж и падать теперь не позорно, не страшно Пригибаться к земле, где начертан твой крест, Ведь Ущелье кривое всполошило отважно, Растрясло котелок, где хранились и честь… …и покой, и сознанья непробивные столпы, Посходили с ума стены блеклой гряды, Из тумана сползли и хула, недомолвки, Холодил… холодил он, ожидая вражды. Умор встал. Осмотрелся… Его жёнушка в платье В сарафане дрянном почивала в камнях, Он поверить не мог, прочиталось во взгляде, Как он горе впустил, что гнездилось в стенах. Он припал на колени, потянулся к ладоням Иссечённой жены, прикоснулся слегка, И поднялись они в приступе обречённом, И лицо, пробудившись, отогнало века… …бесконечных кошмаров, притаившихся в дрёме, Сквозь туман выглянул чистоты ореол, И зрачки её сухо, присягнувши истоме, Окропились смолой и белёсый помол… …в них узнался в мгновенье, то покойника метка Пелена на глазах, что раскрыты вовсю, И потом её губы размыкались нередко, Они тщились сказать… низложить пелену… …с своих глаз и глухих и стеснённых шептаний, И крестьянин дышал и дышал тяжело, Его холод душил, сводя разум у грани, А голубка ладонь протянула легко. Вдруг удар. Наконечник. Он впивается в горло. На древке чей-то знак, он блистает во мгле, И дрянной сарафан обагряется мёрзлой Трупной кровью и прах мельтешит в рукаве. Она водит главу, наконечник всё глубже Зарывался ей в шею, оторвалась на треть Голова и на крик вдруг сорвались натужный И голубка, и он, не успев обомлеть. Тем убийцей копьё оказалось нещадным, И поломан опор её крайний, кривой, Тот блистающий знак обратился надсадным Тяжелейшим знаменьем, возносимым рукой… …посягнувшей на смерть, на косу её мрачну, А держала копьё широченная длань, От неё до плечей лента длилась невзрачно, А к груди подбивалась герольдова ткань. Умор видел как в ней герб треклятый извился, На штандарте тот был в злополучном лесу. От охоты безумной символ этот искрился, Герб чумной – изувер, захвативший косу. И увяла голубка, и глаза её скрыты, Навсегда ей теперь окунаться в кошмар, И воспрял крестьянин, гневом ярым омытый, На ладонь ему прах незаметно упал. Он и вниз не глядел, не приметил, как вскоре Тело жёнушки прахом обрелось целиком, Его гнев на лицо выливался, и воле Приказал он гореть, воскресать под огнём. Широченной ладонью вырывал тот оружье, Тот носитель герба, что смеялся над ней, Над погибшей голубкой, потешаясь над мужем, И походкой ступал он свободной, гордей. Он копьё, оторвав, подарил крестьянину, Просто кинув его, не ища стороны, Оно под ноги пало, на каменья, на глину, И качнулся туман, вознеся с глубины… …злое эхо, подсказку, упреждая впоследок, Что с оглядкой бродить надлежит храбрецам, Ну а Умор не внять поспешил и наветам Дал свободы великой угрожать голосам… …чей хозяин рассудок, холодящая трезвость, Его боль обуяла, сладкой мести краса, Он узнать, наконец, захотел, что за мерзость Прячет лик порожденья чумы, голося… …словно бык непокорный, он и правда огромен Показался в свету, будто он исполин. И не видеть бы ужас, что возник подневольно, На лице крестьянина, когда солнечный клин… …показал во всю ширь морду знатного стража, Что назвался Гестадом, потянувшись к костру, Он смеялся теперь, измываясь, и сажа Залилась в ореол, освещавший жену. «Это ты, лиходей, это ты, недомерок, Выжег наши дома и деревни спалил, Что по берегу стлались, о, насколько ж ты мерзок, Что подонкам своим ты по розге сдарил! Это ты среди них под штандартом дикарским Первобранцем гулял и главенствовал можь, От тебя моя мать голосила ужасно, И заткнул её вслед твой метательный нож. Так отведай теперь моей злобы звериной, Я сюда по судьбе невозбранный пришёл, Я боялся, бежал и под кровом былинным Свою ярость и боль сокрывать предпочёл. Но судьбе, видно, месть любопытна людская, Испытать на себе приказала тотчас, И путями вела с недоверьем, хитрая, Дабы лик твой рассечь и исполнить приказ!» И поднял он копьё, отряхнулся от праха, И древко надломил, изгоняя весь блеск На конце искривлённом, надорвалась рубаха В рукаве снаряжённом, где начертан был крест… …исполина лютого и горящие гербы, Одинаково мнящих о господстве земном, Разбежался крестьянин и туманная скверна Повязала ладонь с проржавелым копьём. Он и бросить отныне не сумел бы оружье, И гоняло вперёд, и гоняло к концу Всё пространство Ущелья, и ветров перепутье Ему ноги сгибало, помогая глупцу… …подобраться к обрыву, что искусно туманом Укрывалось и тут же запускало в упрёк Сообщенье тихое, оно будто обманом Раздавалось в ушах, до него невдомёк. Ну вот же он - рыцарь, вот он - убийца! Подними лишь копьё и погаснет душа, Ты залей её кровью, мукам вечным излиться Дай вконец и гляди, как не станет лжеца! И Гестад возвышался, он не чуял угрозы, Хохотал, хохотал, не жалел живота, Его пятки в обрыв заглянули и босы Оказались они спустя миг… неспроста… То уловка грошова, наваждения семя, То Ущелья игры не окончена часть, И с груди жуткий герб, словно душное бремя, Исчезал, дабы в прах обернуться и пасть. И ударилась оземь саркастичная маска, И закрались в туман складки носа и губ, Он распался – Гестад – улыбаясь напрасно, И усох самозванец, словь изваянный спрут. Заступил за обрыв несметливый крестьянин, Руки бросил вперёд, рассыпалось копьё, И туман по щелчку растворился дурманный, Прах, провидящий смерть, пал на руки его. И недолго лететь на утёс острозубый, Извести возжелал смертоносный издол, Погибать суждено от игры безрассудной, Погибать и глядеть на дурной произвол. *** Вереница камней, Ступни вязнут в крови, Им бы скал остеречься пролёта, Отвесной корифей Заключает пари С существом неусыпного гнёта. «Берегись, славный рыцарь, в камне нет упоенья, Нет удачи большой прокатиться стремглав По накату сырому, разбивая коленья, И куроча лицо о породистый плав». «Ты не бойся, старик, не забыл я ещё Как под ноги глядеть и крутиться башкою, Ты б лучше спешил, чай, проход не мощён, Чуть промедлим и хрясь – ветер сдует волною». Так и шли два скитальца, не жалели и ступней, О подошвах и думать уж давно не пришлось, Им на пик поскорей, ну а там и до рудни Оставалось слегка, что узка, словно трость. А за нею, за рудней, сплошь иссохшей и мрачной, Напрямик до огивы, до рубиновых врат, Семенить непоспешно, проходить под горячим Дуновением хриплым, сотворящем закат. Так в поверьях поётся, так старик умудрённый Повторять у костра полюбил, вдохновясь, И заканчивал он, как певец опьянённый, Со словами: «Чтоб Там жизнь иная велась!». В тех восторженных песнях Заущелья зачатки От ворот начинались, с пересветов рубина, Где светилась земля и раскинулись кадки С благородной водой из чудесного сита. Мёк ласкал в голове фантастичные мысли, А Гестад удержаться за них норовил, Тяжело же мечтать, когда болью изгрызан, Тяжело нести дух, когда холод обвил. «Ты представь, славный рыцарь, мы границы достигли! Мы смогли! Нам сдалась леденящая падь, Наши дети костёр разведут в новой лиге, Пока мы, старики, будем дом вспоминать. И взойдёт первый город у большого кургана, Где помянут без тел храбрецов удалых, И поляжем мы вскорь у немого фонтана, Заложив первый камень подле врат городских». «Ты, старик, не болтай, размечтался уж больно, Не дошли мы еще до излуки речной, На проход не ставали, чтобы петь своевольно, Да проход-то сам, верно, повстречаем с зарёй». И старик замолчал, но волосья расправил, И как будто морщины отмахнул он со лба, На лице развесёлость он заботой приправил, И чутка распрямился, побежав не спеша. Он моложе как будто стал внезапно, хмурнее, На себя не похож, потускнел огонёк, Что в груди распирал неунывно и злее Заступал по камням он, не являя предлог. «Эй, старик, подожди, обижаться за что же? Дураком вот таким уродился, ты брось, Разуменья о вечном, конечно, дороже, Но тут ноги сберечь бы, не сломив у них кость. Мы дойдём, не волнуйся, на мече свою клятву Я готов огласить и на откуп главу Предоставить, старик, ежель речь свою ладну, И обещанных слов я, дурак, не сдержу». Мёк замедлил шаги, обернулся немного, Пробурчал что-то вскользь и зачал слегонца: «На людские слова мне обиды и сроду Не сходили на ум, я не строю глупца, Что увидеть не в силах измора дурного, Да и грязного трусит услышать словца. Я привык усмирять в себе чувства живые, Но, как видишь, неймётся умудрённым глазам, Всё узнать и всего они жаждут, впервые Будто нам просыпаться дано по утрам». И задвигался Мёк, отвернувшись спокойно: «Свою матушку, право, ты припомнил, не так ли? - Ухмыльнулся старик и направился вбок, - Она мир озирала с улыбкой, довольно, И скитаться мечтала, убежав за порог». И шаги позади старика вдруг умолкли. На шершавой земле поредели следы, И Гестад, словно призрак, обомлеть поневоле На мгновенье успел… загалдели хребты. Они тишь заградить попытались и трепет, Что напал на чело, и на каждый сустав, Перешли те громады на восторженный лепет, И над гнётом шутить поспешили, предав… …громогласно позору достиженья скупые, Что за честь принимал изумившийся воин, Ободрали всего и бессовестно вскрыли Всю защиту его, зашвырнули в помои… …все победы, хвалу, государев поклон, И Гестада броня, его панцирь раскроен, Обнажился нарыв, истых чувств эталон, И души инструмент оказался расстроен. «Как ты… нет… ты не можешь и помнить Чем дышала она… муть затеял, старик? Ты и знать нас не мог, и ухмылку тут строить Неуместно тебе, спрячь поглубже язык!». «Эх, недаром я прежде рассказал об обидах, И как к ним отношусь. Говорю загодя – Уязвить не пытайся, лишь погрязнешь в молитвах, Чтоб пощады добыть, как щенок лебезя». Раздувалась в щеках престарелая горечь, Она в лёгких, в глуби, хоронилась исстарь, Её прятать легко, раздувая лишь в полночь, Когда сбросишь с себя боевую медаль. Так и дни проводил, славный рыцарь – Гестад, Ему просто служить удавалось дотоле, Ведь никто не знавал довоенных утрат У нарядных мужей, просыпавшихся в крови. «Ты, должно быть, не вспомнишь, как отец твой и дядя Громкой руганью дом сотрясали всечасно, Назначал государь им разномастну награду И неравну, что спор породило опасный. Убеждали они о расправе над другом, Ежель оба принять вдруг осмелятся дар. Оба гордость свою возвышали над кругом И семейным, и знатным, распыляя пожар… …что меж семьями их разгорался в достатке, Гобелены давно их семей сожжены, Хоть висеть навсегда им сулили с оградки, Что начальник их рода водрузил на щепы… …предыдущего дома, поселившего ссору Меж сынами старшими – зеркалами себя. Тем обещано было, что старшой из них скоро Управленьем займётся, возглавляя суда. Тот близнец, что с минуту вышел раньше с утробы, Упрекал этим брата и пихался весьма, И не знал ведь задира, что братишка от злобы Ядом стравит бельё, им кровать застеля. Удостоился младший красной ленты армейской, Титул важный он нёс, но случился мятеж, На котором его закололи и зверски Прицепили на якорь и на снасти промеж. Ну так вот, твоя мать глубоко изводилась, Ведь раздор… он извне перетёк на нутро, И глаза её тусклы уж и с этим смирились, До поры, когда сном до неё снизошло… …будет день и раздор заберёт у ней сына, Будет день и кинжал укротит в тебе жизнь, В этот день разольются ароматные вина. И твой дядя… отец… вдруг возьмутся за клин. И от этого рока ей дурнее лишь стало, Ей не есть и не пить не хотелось затем, И ночами она привиденьем блуждала, Уповая на смерть сновиденьям взамен. Я за ней наблюдал, отвратиться не мог, Ведь плоды моих дел помутили ей разум, Я лишь злобой питаюсь, а тут сам занемог, Мне противен вдруг стался взлелеянный фатум. И единожды в ночь, в час тоскливых блужданий, Я бродягой босым перед нею предстал, Она вверилась мне, не ища оправданий, И я веру её ни на грош не предал. Я был тронут стремленьем помогать бескорыстно, Ей котомку подшить захотелось мою, И гусей со стола умыкнуть она скрытно Собиралась тогда, побежав поутру. Наслаждаться бы мне добротою той пущей, Да ведь время твое исходило на днях, И раскрылся пред ней демон силы гнетущей, Что на кознях людских восседал во дворцах. «Я – Раздор, - обронил я как будто случайно, - И отвадить косу от родных я пришёл, Только щедрость мою не принять безоглядно, Ведь не перстень судьбы меня к землям привёл… …твоим горестным, палым, утопавшим в разлуке, Есть порядок старинный, я ему и служу, Но, увидев тебя, я под страхом поруки, Может глупость, а может добро совершу. Предлагаю отдать свою душу за сына, Ты отплатишь судьбе, прекращая раскол, Что пророс в вашей почве, отпечатался в глине, И с рассветом покину я ваш сумрачный дом». Не пугалась она, просветлели, напротив, Её тусклые глазки, обнимать начала Мою дряхлую тушу, и касалась до плоти, Отчего во мне милость к душе расцвела. Я её до того забирал, не теряясь, Как вы рвёте зубами курей, так и я, Перемалывал сущность и дух, наедаясь, Но на сей раз печаль одолела меня». «Как ты можешь, старик?! Как позволил себе ты Ворошить мою память, как слепил этот вздор? Человек или демон – неважно, наветы Ты уж лучше и правда запрячь с языком!». Но Раздор, не чураясь протеста, продолжил: «А наутро забвеньем покрылась размолвка, Побратались отец и соперник его, Поломались кинжалы, запрокинуты в топку, Перемирьем отлиться было им суждено. В этот день разлились ароматные вина, В этот день кузнецы поднесли ко столу Два серебряных кубка, двое сплавленных клина, И твой дядя, отец обнялись посему». Повернулся Раздор, да и выдохнул горько, На промозглой земле здоровенная тень. Это монстр двуручный, он посматривал зорко, Засияв и отдав поклоненье в обмен. Поклоненье худому околевшему солнцу, Его блики меча обогрели на чуть, Но придвинулся рыцарь к своему эспадону И убрались тотчас пересветы под грудь. То Гестад замышлял устремиться в атаку, Над тропою волок разрубающий глиф. «Доболтался, старик, ты… доболтался до драки», - Произнёс исполин, отплевавшись в обрыв. Поднялось острие, рассекая завесу, К ним с пролёта туман подымался гурьбой, Дать отпор колдовство собиралось железу, И в пари победить со скалой отвесной. Шаг. Еще шаг. Проклинанья. Разбежка. Ни в сраженьи одном так не реял легко Меч тяжёлый Гестада, он в тумане не мешкал, Залезая в полог, в его ткань глубоко. Но тут воздух зажался, нечто в ноги вонзилось, На ходу тяжелел расторопный клинок, Ежель в темя сперва угодить он стремился, То теперь и с плеча его ветер увлёк. И поднять от земли рыцарь думал напрасно Испугавшийся глиф, что прибавил на пуд. Уговоры и те раздавались бессвязно, А ручищи как будто затянули в хомут. «Как же часто клинком ты решаешь размолвки, Диалог примиренный занося под запрет, Ты приучен лишь к бою и к его подготовке, За спиною колчан проносив с малых лет. Слишком рано тебя отлучили от ласки, Твоей матушки я тебя рано лишил, И теперь в колее ты трепыхаешься вязкой, Без ступней, в синяках, выбиваясь из сил». Горько выдохнул снова, опечалившись, демон, Развернулся опять и продолжил подъём, А с десятка шагов он у воздуха бремя Отнимал, покатив и туман кувырком… …по пролёту скальному, что оттуда же призван, И туда же с клинка сверхъестественный груз Полетел с неохотой под мерцающий ритм Оживлённого солнца, увидавшем внизу… …Как из множества бликов, словно нить светозарна, Зародился маяк – пререкатель судьбе, И поднял его воин над тропою коварной, И направил вперёд, к несвершёной борьбе. Он догнал нечестивца у отлогой арены, Та ютилась в камнях, совратив теснотой Необъятность руин, походящих на стерни Из гранитных осок и плиты костяной. Тут взобрался Гестад на замшелый пригорок, Меч достал со спины, указав на мишень, А за ней обелиск стариною распорот И в расщелинах души грозятся на день. «Я помог ей дойти до ступенек ветшалых, По арене бродить разрешил до конца, И смотрел, как она к обелиску устало Приближалась, потрогав основанье рубца. И Ущелье в тот миг забрало её душу, Поселив в этих щелях и в утёсах нагих, И ты можешь услышать её пение в стужу, И в трещаньи костра колыбельной мотив». Тут старик замолчал, призадумался, в вечность Взгляд седой обратил, безмятежно сказав: «Я исполнил свой долг, защищаться мне нечем. И теперь хоть руби, хоть калечь, обезглавь…» Разбежался Гестад, не надеясь на промах, Колдовство не мутило окруженье меча, И свободен разбег, он свирепость пришпорил И вбежал на средину арены, рыча. Вдруг возник с ниоткуда обагрённый кушак, Акетон вороной… и наплечник краплённый, Капюшон был откинут и нахальный чужак Одурманенный взор предъявил заведённо. Он утратил зрачки, лишь белёсая плёнка Облачила глаза, в них сокрыт уговор Между злом и рассудком, между верой ребёнка И смиреньем скота, что не сеет отпор. Одурманен Раздором оказался пришедший. «Да неужто Сокола?! Что ты делаешь, плут? Завладел он тобой?! Завладел этот леший, И неужто теперь ты раздора сосуд?» И ответом тому стали махи стилета, Неотступно он шёл, напирал, обступив С направлений любых, не тая и секрета, Что намерен пресечь дерзновенный порыв. «Он по собственной воле заступил в моё войско, Мне его подтолкнуть лишь сегодня пришлось, И хватило ему лишь вины отголоска, Чтобы сердце безумьем шальным занялось». Демон щёлкнул и руки обращённого взмыли, А затем покачнулись, как велел кукловод, И охлёсты потом молодца поглотили. И Гестад отражал многократный заход. Долго выпало биться, пригибаясь в коленях, Уставать начинал славный рыцарь, близко Окончание драки, что на первых ступенях Неизбежно велась, над водой высоко. От двуручного монстра уж избавился рыцарь, Изворотлив не в меру обращённый адепт, Из поножей он вынул побыстрей, с ноговицы Оголовье копья и ударил в ответ. Под плечом и под брюхом он отметин наставил, Чтобы в будущем мышцы меж собой раздробить, И главенство в борьбе он наскоро подправил, Дабы позже к арене врага оттеснить. Так до центра её добралось столкновенье, Очерёдность рывков и привычный уклон, Слишком равны по силам, очень сходны уменья, Безобидный сменяет рисковый приём. «Вам осталось немного, день стремится к закату, Утомили Ущелье мы сегодня сполна, Его мощь увядает, призывая к порядку, Оно хочет подстроить исход за меня. Но я вижу итак, чем окончится схватка, И я рад завершенью такому, но с тем Я совру, не сказав, что порою мне жалко Ваш рассудок толкать в разъяряющий плен». На последних словах одурманенный стражник, Словно выждав приказ, приготовил бросок, Он подпрыгнул, ладонь протянув, как посланник, И втолкнул свой стилет в жизнетворный исток. И Гестад ощутил, как взрывается сердце, Под кирасой его уходил перевес В этой битве нежданной… оно еле стучится… И все больше, и жуток становился порез. Он почти уронил наконечник холодный, Его руки тряслись, он едва ли дышал, Но отдаться Раздору, издыхать одиноким Он себе не давал и не дать завещал. А мгновенье спустя наконечник у рёбер Заприметил приют, уголок небольшой. И Сокола затем вдруг покрылся ознобом. И под кожей, он чуял, кровь пошла вразнобой. Им теперь отпустить рукоятки пристало, Ведь убиты они, как пророчил старик, Ну а вскоре и солнце к горизонту припало, И свободно Ущелье задышало в тот миг. Возвратились зрачки, исцелён от дурмана, Бедный стражник стоял на колене одном, И болело в плече от руки ветерана, Что напротив давился последним глотком. «Что ж, прощайте, герои, нам пора расходиться. Скоро ночь и костёр развести бы живей, Я как раз услыхал, что далече девица, Пред Ущельем сидит, ожидая друзей». И старик замолчал, и волосья взъерошил, И как будто морщины воротились на лоб, На лице он заботу торжеством припорошил, И согнулся чутка, зашагав без хлопот. Он старее как будто становился, весёлей, На себя не похож, покраснел огонёк, Что в груди распирал, да и впредь озорнее Заступал по камням он, не являя предлог. *** Роковая дуэль, Две фигуры застывши, На сердцах отпечатаны шрамы. Их сковала метель И сияние свыше, Воссоздав изваяния в камне.
0
0
72